— Я не одна.

Граф не смотрел на меня. Понимал ли он, как мне больно расставаться с лучшим другом нашей семьи?

— Граф Розен мой адъютант. Граф Розен будет защитником наследной принцессы Швеции, если возникнет необходимость, — проговорила я с трудом.

Виллат, конечно, видел слезы, струившиеся по моим щекам. Но я протянула ему обе руки.

— Прощайте, полковник Виллат.

— Маршал… я хочу сказать, Его высочество, не прислал мне ни слова?

— Он не написал никому ничего. Я получила это сообщение официально из посольства Швеции.

Виллат потерянно смотрел на меня.

— Я право, не знаю…

— Я знаю все, что вы сейчас думаете. Вы должны или просить отчислить вас окончательно из французской армии, как сделал Жан-Батист, или… — я повернулась к окну. За окном размеренно стучали солдатские сапоги, — или… или идти в поход, полковник Виллат.

— Нет, не идти. Я же кавалерист.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Да, верхом, не пешком, а верхом, полковник, и пусть Бог сохранит вас. Возвращайтесь живым и здоровым!

Я сойду с ума, если не запишу всего. Мне некому рассказать о тех мыслях, которые наполняют меня! Я так бесконечно одинока в этом большом городе, называемом Парижем! В моем городе, как я его всегда называла, в городе, который я люблю всем сердцем, где я была так счастлива и где я сейчас так бесконечно несчастна!

Жюли приглашала меня к себе на жаркие летние месяцы, но и ей я не могла рассказать того, что я переживаю.

Когда-то в Марселе мы с Жюли жили в одной белой девической комнате. Но сейчас она спит рядом с Жозефом Бонапартом…

А Мари? Мари — мать солдата, который идет с Наполеоном по России. А мне остается, Боже мой, мне остается только мой адъютант — швед, который «состоит при моей персоне». Граф Розен, шведский аристократ с головы до ног, блондин, с голубыми глазами и безукоризненным спокойствием. Швед всеми фибрами своей души.

Многие годы Швеция исходила кровью в войнах с Россией. Сейчас новый наследный принц заключил союз с этим вековым врагом Швеции. Граф Розен не понимает того, что происходит. Он не понимает и моих переживаний. Они так далеки от него.

Час назад мою гостиную покинули Талейран и Фуше. Они приехали не вместе и встретились у меня чисто случайно.

Талейран приехал первым. Я приняла его в присутствии графа Розена. Едва я успела представить Розена Талейрану, как объявили о приезде Фуше.

— Я не понимаю… — начала я. Талейран поднял брови.

— Как, Ваше высочество не понимает?

— У меня так давно никто не бывает… Просите герцога Отрантского.

Казалось, Фуше был удивлен, встретив у меня Талейрана. Его ноздри задрожали, но он произнес сладеньким голосом:

— Я в восторге, что Ваше высочество не одни. Я боялся, что вы скучаете в одиночестве.

— Я была очень одинока до настоящего времени, — ответила я, садясь на софу под портретом Первого консула. Гости сели напротив. Иветт принесла чай.

— Что нового? — спросила я. — Победы нашей армии мне известны. После взятия Смоленска колокола почти не перестают звонить.

— Да, Смоленск, — задумчиво сказал Талейран, не переставая рассматривать портрет молодого Наполеона. — Колокола начнут звонить через полчаса, Ваше высочество.

— Что-нибудь новое, экселенц? — вскричал Фуше, делая большие глаза.

Талейран улыбнулся.

— Вас это удивляет? Разве император не поднял против царя самую большую армию в мире? Колокола скоро опять будут звонить. Вас это не пугает, Ваше высочество?

— Нет, конечно. Наоборот. Разве я не… — я остановилась. «Не француженка», — хотела я сказать. Но я действительно уже давно не француженка. И мой муж заключил дружеский союз с Россией.

— Вы верите в победу императора, Ваше высочество? — спросил Талейран.

— Вы прекрасно знаете, что император не терпел поражений пока, — ответила я.

Наступило молчание. Фуше смотрел на меня, а Талейран смаковал чай маленькими глотками.

— Царь выехал из Петербурга, чтобы посоветоваться кое с кем, — заметил он, ставя пустую чашку. Я сделала знак Иветт налить еще.

— Царь просит перемирия? — сказала я со скукой. Талейран улыбнулся.

— Этого ожидал император после взятия Смоленска. Но курьер, прибывший в Париж всего час тому назад, сообщил нам о победе под Бородино, и в сообщении нет ни слова о перемирии. А эта победа открывает путь на Москву.