— Мне необходимо, чтобы ты присутствовала, — сказала она. — Так много говорят о тебе и Жане-Батисте. Конечно, если бы Жан-Батист присоединил свои войска к русским, можно было бы говорить о его союзе с царем. Я хотела, чтобы эта болтовня прекратилась.

— Но, Жюли, Жан-Батист действительно в союзе с царем.

Она смотрела на меня непонимающим взглядом.

— Ты хочешь сказать, что все, что болтают о встрече Жана-Батиста и русского царя, — правда?

— Я не знаю, что болтают. Жан-Батист встречался с царем и дал ему совет.

— Дезире, ты действительно позор нашей семьи! — простонала Жюли, качая головой.

Мне это уже однажды сказали, когда я пригласила к нам Жозефа и Наполеона Бонапартов… тогда, давно, в Марселе… когда это все началось…

«Позор нашей семьи!»…

— Скажи-ка, о какой семье ты говоришь сейчас?

— Ну, конечно, о семье Бонапартов, — ответила возмущенно Жюли.

— Но я не Бонапарт, Жюли.

— Ты свояченица старшего брата императора, — важно сказала Жюли.

— Побочная родственница. Только побочная! Прежде всего, я — Бернадотт. И, во-первых, я — Бернадотт, если рассматривать нас как династию.

— Если ты не приедешь, будут еще усиленнее говорить, что Жан-Батист в секретном союзе с царем.

— Но это не секрет, Жюли. Просто в наших газетах запрещено об этом писать.

— Но Жозеф обязательно хочет, чтобы ты приехала. Я не хочу неприятностей, Дезире!

Мы не виделись все лето. Жюли еще похудела. Возле губ залегли складки, она была бледна и выглядела нездоровой. Меня охватила жалость. Жюли, моя Жюли стала женщиной с горестной складкой губ, бледной, утомленной. Может быть, до нее дошли слухи о любовных похождениях Жозефа, и это ее так огорчает? Может быть, ей обидно уже столько лет быть королевой без королевства? Может быть, она узнала, что Жозеф никогда ее не любил и женился только из-за приданого? Почему она остается с ним, если она знает все это? Для чего ей мучить себя приемами и придворными церемониями? Любит ли она его или просто не может уже отказаться от привычной обстановки дворца?

— Если тебе это так нужно, я приеду.

Она наморщила лоб.

— Вот опять у меня ужасная головная боль. О, прошу тебя, приезжай! Жозеф говорит, что Швеция еще нейтральна. Будут также императрица и весь дипломатический корпус.

— Я возьму с собой графа Розена, моего адъютанта-шведа, — сказала я.

— Твоего… а, да, конечно, твоего адъютанта! Возьми его с собой. У нас будет мало мужчин. Ведь почти все мужчины в армии!

Уходя, она остановилась на мгновение перед портретом Наполеона.

— Да, когда-то он был таким. С длинными волосами, худой, а сейчас…

— Сейчас он пополнел.

— Нет, ты только вообрази: он входит в Москву! Наполеон в Кремле! Когда об этом говорят, у меня просто кружится голова.

— Не надо так волноваться, Жюли. Тебе лучше лечь. Ты кажешься такой усталой.

— Не знаю, как пройдет праздник. Я так волнуюсь!

Позор семьи… Я вспомнила маму. Вероятно, все будет хорошо на этом празднике. Мама всегда волновалась перед приемом гостей. Только когда не имеешь родителей, становишься по-настоящему взрослой. Начинаешь чувствовать одиночество и чувствуешь себя взрослой.

Высокие канделябры Елисейского дворца заливали светом все залы. Я чувствовала, что за моей спиной шепчутся, и видела, как поворачиваются головы мне вслед. Но моя спина была надежно прикрыта высокой фигурой графа Розена, и косые взгляды, бросаемые мне вслед, меня не достигали. Потом заиграли «Марсельезу».

При входе императрицы я присела немного меньше, чем другие дамы. Я — член царствующей королевской семьи. Мари-Луиза в розовом, всегда в розовом, остановилась передо мной.

— Я узнала, что в Стокгольм прибыл новый посол Австрии, мадам. Граф Нейперг. Он был вам представлен?

— Вероятно, он прибыл уже после моего отъезда, Ваше величество, — ответила я, пытаясь прочесть что-нибудь на ее кукольном лице.

После рождения сына Мари-Луиза еще потолстела. Она стягивает свой корсет насколько возможно, так что на лбу выступают капельки пота.

— Я танцевала с графом Нейпергом на своем первом придворном балу.

Ее улыбка потеплела. Она вспомнила юность.

— Это был мой первый и последний придворный бал в Вене. Я вышла замуж очень скоро.

Я не знала, что отвечать. Она думала о чем-то своем и вызывала у меня жалость. С тех пор, как она начала понимать что-то, она слышала о Наполеоне как о выскочке, тиране, враге своей родины. Потом ее насильно выдали за него замуж.

— Представьте, — сказала она задумчиво, — у графа один глаз. На другом он носит черную повязку. И все-таки… и все-таки я сохраню приятное воспоминание о графе Нейперге. Мы танцевали вальс…

Она отошла от меня.

В полночь «Марсельеза» звучала вновь. Жозеф подошел к императрице и поднял бокал шампанского.

— Пятнадцатого сентября его величество вошел в Москву во главе самой победоносной армии всех времен. Он расположился в Кремле. Наша победоносная армия получит зимние квартиры в Москве, столице нашего поверженного врага. Да здравствует император!