–  Одиннадцать, разве ты не знаешь?

–  Прекрасно. Значит, он уже большой мальчик.

–  Дитя!

–  Нет, нет! Мальчик. И несчастье состоит в том, что для тебя он всегда будет ребенком.

–  Это естественно. Я его мать.

–  Очень хорошо и даже похвально. Ничего не скажешь: ты прекрасная мать.

–  Цц!

–  И именно поэтому не годишься для воспитания мальчика.

–  Ой!

–  Послушай, Алис, давай поговорим серьезно. На карту поставлено будущее твоего единственного сына и единственного продолжателя нашего рода. Ты прекрасно знаешь, что я люблю твоих детей. Так ведь?

–  ...

–  У меня детей нет. Бог уберег меня от женитьбы, а уж теперь я и сам сумею уберечь себя. Так что моя любовь... и все остальное принадлежит вашим детям. И моя единственная радость - другие назвали бы это идеалом, но я человек скромный - состоит в том, чтобы увидеть их людьми... более достойными и цельными, нежели мы. А мы, слава Богу, тоже не из последних...

–  И? - вышла из терпения госпожа Деляну.

Герр Директор закурил новую папиросу.

–  Поверьте, что все, что я говорю, давно продумано и взвешено в этой лишенной поэтических кудрей башке... Я вас спрашиваю: что выйдет из Дэнуца, если он будет учиться в гимназии, как этого хотите вы?

Госпожа Деляну пожала плечами.

–  Милый мой, что получается из детей, выросших в хороших условиях, под надзором родителей? Ответь ты более определенно... если можешь.

–  Думаю, что могу. Пустое место!

–  Григоре!

–  Ты сегодня определенно не в духе, - сказал господин Деляну с улыбкой и в то же время с некоторым беспокойством в голосе, словно услышал собственную мысль, которую глубоко прятал и которую высказал другой человек.

–  Я вовсе не шучу и не предрекаю беду. То, что я сказал, я могу вам доказать математически, с карандашом в руке.

–  Вот вам, пожалуйста... ты сделался пророком!

–  Нет, Алис. Ты напрасно сердишься. Я уверен, что и Йоргу думает то же самое: правда?

–  Милый Йоргу, ты честный человек: любишь детей, жену, но, скажем прямо, ты человек с ленцой, истинный молдаванин. Этим все сказано... Предположим, что у тебя прохудилась крыша. Вместо того чтобы заняться ее починкой - что на некоторое время отвлечет тебя от привычной жизни, - ты предпочтешь пить горькую, лишь бы позабыть, что с минуты на минуту крыша может обрушиться тебе на голову. Верно?

–  Возможно. Только, к счастью, крыша нашего дома в порядке.

–  Хорошо. Забудем про крышу. Предположим, что пуговица на твоих брюках висит на ниточке, а ты не укрепляешь ее, потому что надеешься на случай и твердо уверен, что случай занят одним: крепостью нитки, на которой держится пуговица. А в тот день, когда она обрывается, ты становишься пессимистом и слагаешь душещипательные стансы о людях, обиженных судьбой, - вместо того чтобы пришить другую пуговицу... Ты полюбуйся на Яссы, наши Яссы, Яссы! Это город, в котором есть поэты, но нет городского головы, потому что городской голова - тоже, естественно, молдаванин. Вся деятельность городского головы сводится к созданию все более и более поэтичных и печальных руин, питающих воображение поэтов, все более и более пьющих, разочарованных и нищих... Дорогие мои, молдавская леность начинается с молдавской речи и заканчивается молдавскими делами. Разве вы не видите, что наша речь создана для женщин и для болтунов! Приятная на слух - это верно - и протяжная невероятно, угнетающе протяжная! И какая-то приглушенная - так беседуют, сидя у жаркой печи со слипающимися от сна глазами, вполголоса, в перерыве между двумя чашечками кофе с щербетом. Речь валахов вульгарна: бесспорно. Груба: тоже верно. Но это живая речь. Слова звучат энергично, как перед битвой. Кажется, что у того, кто их произносит, есть мускулы, крепкие мускулы, и такие же крепкие нервы... Поверьте, все, что я говорю, я говорю с горечью, потому что люблю Молдову... Но ведь даже эта любовь к Молдове пронизана жалостью, как к бедному старику, беспомощному и в то же время достойному. Кстати, молдаване, говоря о Яссах, восклицают: "Старый наш город! Бедные Яссы!" Все оплакивают его, и все требуют от других сострадания к старой столице Молдовы. Скажи мне, Йоргу, разве ты не чувствуешь себя молдаванином?

–  Конечно, старина, ведь мы с тобой братья!

–  Мы братья... Да. Хотя мой молдовенизм получил здоровый привой...

–  Монокль?

–  Если бы я остался жить в Молдове, то носил бы его, как говорится, глубоко засунутым в брючный карман.

–  Ты преувеличиваешь!

–  Вовсе нет!.. Ты вспомни, ведь в шестом классе гимназии я сочинял стихи!

–  И?

–  И уже закладывал в ломбард свою энергию.

–  Все мальчики проходят через это.

–  Особенно в Молдове... и, к несчастью, терпят крах.

–  Ты сделался молдофобом?

–  Не-ет... Но я убежден, что Молдова очень опасна. Ее существенная черта, из которой проистекают все остальные, - это лень, изящная, аристократичная, изысканная, если хочешь, но, главное, вредоносная. Кто с детства живет в Молдове, должен закладывать уши ватой, как это делали матросы Улисса, иначе его погубят прекрасные сирены...

–  Григоре, я жил и живу в Молдове, хм?

–  И я совершенно уверен, что ты тоже спрашиваешь себя, как ты стал тем, что ты есть?

–  У меня нет привычки задавать себе подобные вопросы... но, возможно, ты и прав.

–  Конечно, прав. Если бы не было Алис, весь твой ум и талант стали бы для тебя еще одним источником горечи. Возможно, я немного преувеличиваю, но, по существу, я совершенно прав. Молдавская среда вредна для воспитания мальчиков... Будущее Дэнуца не следует вверять молдавскому счастливому случаю. Пока он еще в ваших, в наших руках!

–  С Дэнуцем я не расстанусь. Так и знай, - встрепенулась госпожа Деляну.