Шальной. Разыскал нас. Меня домой прогнал, а Кольку избил. А сам не догадывается, глупый, что я и на гулянье-то хожу только ради него. И пляшу и пою для него. Все видят, а он не видит.

Плохо быть девчонкой.

Жди, когда к тебе подойдут. Гадай: подойдет, не подойдет. Мучайся, томись, а сама подойти не смей.

Стоят девчонки на гулянье табунком в сторонке и тайно соревнуются между собой. Ревниво переглядываются, злословят в душе, завидуют.

А мальчишки... Рванет Шурка гармонь, запоют они озорные частушки и уйдут в соседнее село.

Будто там им веселее, будто там девчонки лучше, будто там их медом кормят.

К Розке, как и прошлый год, из города дачники приехали. Ее двоюродные сестры: Алка да Галка. Обе в модных сарафанах, прически - загляденье. Алка еще ничего. Она постарше Розки и лицом шадривая, а Галка нам ровесница и уж очень красивая. Как нарисованная.

На гулянье они пока не ходят, у мазанки сидят. А вот погоди, пойдут. Чего им делать-то? Днем станут спать до обеда, затем у пруда нагишом валяться - загорать, а ночью гулять до рассвета.

Влюбится мой Шурка. Ой, боюсь, влюбится! Он вертлявый.

Предатель.

Я вздрогнула. Нет, Шурк, я не о том, ты за отца не ответчик. Я потому, что у нас с тобой уговор был. Помнишь? Ни с кем не дружить. Тебе с девчонками, мне - с мальчишками. Держи свое слово.

И почто они повадились в нашу деревню? Словно валяться голым другого места нет. Ехали бы в лагерь.

Ну ничего. Через несколько дней начнется сенокос, и Шурка - он на лошади работает - на две недели уедет в луга.

Хорошо бы и мне уехать в луга. Только вряд ли отпустит мама. Я повернулась на бок, светает уже. Попрошусь. Не утром, а когда пропавших телят найдем. Она подобреет.

Я закрыла глаза. Задремала... Смотрю, телята. Все три. Дядя Еремей их гонит. Молодой, веселый, улыбается, говорит: "Твой Шурка - парень ничего, толковый..."

Проснулась. Мама.

– Пора, дочка.

* * *

Сон в руку оказался. Дядя Еремей нашел наших телят. И был он такой же, как во сне, веселый. Сидел у порубки на толстом пне, смотрел на мамину радость и улыбался.

Я подбежала к нему, обняла его.

Он смутился:

– То не я, - и погладил лежащую рядом собаку.

Цыган лениво поднялся, обнюхал меня, лизнул мою руку и снова лег к ногам хозяина.

Дядя Еремей заговорщически подмигнул мне:

– Узнал. Он друзей сразу распознает.

Я посмотрела на маму и вдруг сказала:

– Мам, а можно мне на сенокос?

– Ты что, дочка, а пасти?

– У-у, Капа, какая хитрая, - насупилась Нюрка.

– И не думай.

– И не думай, - повторила Нюрка.
– Мы, что ли, опять с мамой вдвоем?

Я помрачнела, мне было обидно.

– Да, - крякнул дядя Еремей.

– Не могу я, Еремей Николаевич, - оправдывалась мама.

– Отпусти. Вишь, как девчонке хочется!

– Да ты что, смеешься?!

– Нет, зачем же. Я замену тебе дам. Получше.

Дядя Еремей наклонился, ласково потрепал лохматую голову Цыгана.

– Вот этой собаке цены нет. Я ее выменял у вередеевского пастуха на стог сена. Он, когда отдавал, плакал.

Дядя Еремей посидел, подумал.

– Ну как, отпустишь?

Мама шутя махнула рукой:

– Сбежит от меня твой пастух.

– Не сбежит. Он у меня умница.

Дядя Еремей встал, подошел к маме, взял ее за руку.

– Цыган, хозяйка.

Собака покорно легла у маминых ног.

– Цыган, пас!

Собака вздрогнула и широкими скачками побежала к стаду. За минуту собрала телят в тесный табун, легла в стороне на бугор. Восхищенная Нюрка кинулась к Цыгану, села возле него, залебезила, крикнула маме:

– Отпусти ее, мам!

Вместо мамы ответил дядя Еремей:

– Поезжай. Я помню, в детстве сенокос для меня был праздником. Тяжелым, но счастливым, светлым праздником.

Я радостно закружилась.

Сенокос. Травяной дурман. Душистые шалаши. Общеколхозный обед. Вечерами костры, игры, шутки, смех. Я еду, Шурка, еду, еду! И сникла. Прильнула к дереву. Из леса на порубку вынырнула высокая, сгорбленная фигура дяди Афанасия. Собака затявкала. Нюрка подбежала к нам.

– Все бродит, сердешный, - проговорила мама.
– Все ищет.

– А чего он ищет, мам?
– прошептала Нюрка и подняла спрашивающие глаза к дяде Еремею.