Замрешь, не дышишь. Снова хруст, бежишь туда. Напрасно.

Все тот же лес. Стоит, притиснул тишину.

Гудят ноги.

Куда еще идти? Куда?

От досады слезным голосом кричишь:

– Буренки! Буренки!

Кричи. Голос вызвенит бор, помечется по сумрачным чащобам и к тебе же ни с чем возвратится. А деревья-великаны молчат. Может, и знают, может, и видят со своих зеленых колоколен, где телята, а не скажут. Шепчутся меж собой, а попробуй подслушать - рассердятся, зашумят или захохочут, заухают филином. Мороз по коже. Нет, лес в одиночку слушать жутко.

Дорога. Заросшая, старая дорога. Пора домой. Сторожка лесника Еремея. Открытое окно, в окне свет, в комнате двое.

Еремей и Шуркин отец дядя Афанасий. Еремей стоит, прислонившись спиной к печке. Шуркин отец сидит на лавке у окна и, уронив голову на стол, плачет.

– Да-а-а-а...
– тяжело вздохнул Еремей, сдвинул лохматые брови, прошелся к порогу.
– Я давно догадывался об этом.

Я осторожно шагнула поближе к окну.

– О-о-о!..
– застонал дядя Афанасий.

Над моим ухом тонко-тонко пищал комар. В горле першило, и я, чтобы не кашлять, часто глотала слюну.

– Да-а-а...
– опять вздохнул Еремей.
– Как же это ты?

– Не знаю, струсил, - всхлипнул дядя Афанасий.
– Жить, проклятому, захотелось.

Он приподнял лохматую голову, и я на миг увидала его бледное, искаженное лицо.

– Жить...

Дядя Афанасий стукнул кулаком по столу, замотал головой и снова заплакал.

– Жить.

Еремей угрюмо ходил по комнате.

– Они тоже хотели жить. А Васятка... Помнишь? Он был совсем мальчонкой.

Дядя Афанасий задрожал, вскинул голову, истошно закричал:

– Молчи! Они измучили меня. Они ни днем, ни ночью не дают мне покоя!

Шуркин отец вдруг свалился на пол, пополз к Еремею на четвереньках.

– Убей меня! Убей! Прошу! Слышишь, убей!

Еремей испуганно прижался к печке, оттолкнул Афанасия сапогом:

– Уйди.

Шуркин отец пошатнулся, встал на колени. Рванул на себе рубаху, с треском разлетелись пуговицы. Поднял к Еремею заплаканное, небритое лицо:

– Убей! Сними с моей души камень.

– Нет, гад, живи! Мучайся.

Афанасий вскочил, схватил со стены ружье, трясущимися руками взвел курок, сунул ружье в руки Еремея.

– Стреляй!

Еремей отбросил ружье на кровать, плюнул.

– Мразь!

Афанасий метнулся к кровати, снова схватил ружье, поставил его на пол, наклонился лицом к стволу.

Я вскрикнула и зажала лицо руками.

Сухой щелчок курка. Ружье не заряжено.

Афанасий отбросил ружье в угол, дико взглянул в окно, сгорбился и выбежал из избы.

У меня от страха дрожали колени. Я прижалась к углу сторожки. Бежать, бежать. А ноги не двигались.

Ко мне подошел дядя Еремей.

– О-о-!.. О-о!..
– стонал в лесу Афанасий.

Дядя Еремей положил мне на плечо свою тяжелую руку. Я дрожала.

– Испугалась? Пойдем, я тебя провожу.

Шли мы медленно, дядя Еремей молчал и курил.

Впереди нас бежала собака. Когда дядя Еремей останавливался прикурить, она тоже останавливалась, смотрела на него - ждала. Под ногами кое-где хлюпали лужи.

Мне хотелось о многом спросить у дяди Еремея, но я до самой околицы не проронила ни слова.

– Тут одна добежишь.

Дядя Еремей бросил окурок, придавил его сапогом, спросил:

– Ты все слышала?

– Я нечаянно, дядя Еремей... У нас телята пропали... Я искала.

– Ты все поняла?

– Да. Он предал партизан.

– Об этом, дочка, надо молчать.

– Почему, дядя Еремей?

– Его за давностью простят. А у него есть дети - сын и дочь. Пятно предателя ляжет на них, грязное, тяжелое пятно. Оно будет мучить их и испортит им всю жизнь. Поняла?

– Поняла, дядя Еремей.

– Я давно догадывался, что он предатель, но молчал. Молчал из-за его детей. И ты молчи. Афанасий конченый человек. Его терзает совесть. Он глушит ее вином. А пьяного его обступают сожженные партизаны, и ему кажется, что они ведут его на расстрел. Он сам мне об этом плакался. Он долго не проживет.
– Дядя Еремей сердито сплюнул.
– Туда ему, подлецу, и дорога!

Помолчал.

– Ну беги. И забудь обо всем. Ты ничего не видела и ничего не слышала.

Забудь... Как будто это так просто.