По лесу зазвенел Шуркин голос:

– Ка-па! Эге-ге-ге-е!

Я молчала.

– Ау-у-у-у!

Топот конских копыт. Грохот колес.

– Ты чего?

– Я ничего.

– Сошла чего?

– Тебе и с ними хорошо.

– Злюка. Садись.

– Не сяду.

Шурка спрыгнул, взял у меня грабли, кофту, положил на рыдван.

– Сядешь.

Сбегал на поляну, принес охапку мягкой завялой травы.

Я села.

– На что ты обиделась?

– "Лес что надо. Воздух - ключевая вода"!
– передразнила я его.

Шурка засмеялся:

– А я люблю тебя.

Я на миг уставилась на него.

– Не веришь?

– Как мальчишка мальчишку?

– Нет.

Шурка встал на рыдван во весь рост, замахал вожжами, запел:

Эх, тачанка-ростовчанка,

Наша гордость и краса,

Украинская тачанка,

Все четыре колеса...

Лошадь бежала крупной рысью.

Придорожные деревья обнялись ветвями, закружились в тесном хороводе.

Закружились солнечные полянки. И все вокруг зазвенело, запело, затанцевало вместе с Шуркой.

А я какая-то обескураженная смотрела на него и ничего не понимала. Я не чувствовала радости. Хотя давно ждала, давно хотела, чтобы Шурка полюбил меня.

Шурка пел, дурачился, хохотал.

А я, растерянная и напуганная, прислушивалась к самой себе. Прислушивалась, а перед глазами всплывали то сторожка дяди Еремея, то заплаканное лицо Шуркиного отца.

После того, что я услышала и увидела в сторожке дяди Еремея, во мне что-то надломилось...

Шурка утих. Сел рядом со мной, положил на колени вожжи.

– У тебя что-то случилось?

– Нет, Шурк, ничего... Я тоже тебя люблю.

Я сказала это тихо, безразлично. Зачем сказала - не понятно. Сказала, видимо, потому, что эти слова давно были припасены для Шурки.

– Я знаю. Мне Зойка говорила.

Я уныло улыбнулась.

– Я тебя всегда буду любить. А ты?

– Я тоже.

– Давай поклянемся.

Я равнодушно ответила:

– Давай. А как?

Шурка достал из кармана перочинный нож, сделал и на своей руке царапину и на моей, смешал свою капельку крови с моей, сказал:

– Кровь за кровь. Любовь за любовь.

Я вяло повторила.

Шурка сказал:

– А ты отчаянная.

– С чего ты взял?

– Отец говорил.

Меня словно кнутом ударили. Ударили наотмашь, больно. Я соскочила с рыдвана.

– Значит, то верно?
– спросил Шурка.

– Что?

– Что Еремей застрелить отца хотел?

– Врет твой отец.

– Врет?!

– Да. Все, все, все врет!

Я захлебнулась слезами и бросилась в кусты. Невеселый для меня был сенокос. Со мной произошло что-то ужасное. Я все время думала: "Зачем дядя Афанасий наврал на дядю Еремея? Зачем? Какой он плохой человек. А Шурка..."

Во время работы я украдкой наблюдала за ним, все искала в нем чего-то и не находила. Это мучило меня.

В отчаянии я кричала про себя: "Я люблю, люблю его!"

Убеждала себя, что Шурка хороший, добрый, красивый, умный, смелый. Но сердце при взгляде на него не замирало, как раньше. Оно не слушалось моего голоса.

А по вечерам мы подолгу сидели с ним на берегу озера, в котором безудержно квакали лягушки.

Я надеялась, что отчуждение пройдет. Терпеливо сидела, разговаривала и равнодушно позевывала.

Шурка сердился.

Иногда Шурка брал мою руку и весь вечер держал в своей руке. Я не отнимала руку, мне не хотелось его обижать.

Однажды Шурка сказал:

– Когда мой отец был партизаном, он прятался от немцев где-то здесь, вот у этого озера в стоге сена.

– Не говори об этом, - попросила я.

Но Шурка продолжал:

– Страшно было. Немцы искали его с собаками.

– И не нашли?

– Нет.

– Странно.

– Что?

– С собаками - и не нашли.

– Он в озере прятался. Понимаешь, под водой. Дышал через соломинку.

– А он, Шурк, не сказывал, кто партизан предал?

– Еремей. Это всем известно.

Утром я ушла из лугов. Ушла рано, все еще спали.

На повороте, у толстого огромного дуба, меня догнал Колька.

– Он обидел тебя?

Я заплакала.

– Нет, Кольк. Он не виноват.

– Я ему, знаешь...
– Колька сцепил зубы.

– Не надо, Кольк, он сильнее тебя.

– Я трактором его задавлю.

Я вытерла концом шелковой косынки глаза.