– А какой вершей ловить?

– Ниже заливчиков запруда, там и поставлю вершу.

Нагоню в нее фореля... Форель - рыба пугливая, побежит.

– Верно, - поддакнул Костя и посоветовал: - Утром шугани ее. Спросонья она глупая.

– Ага, - кивнул Григорий.

Вода в котле осердилась, пеной хлестнула через край.

Жар зашипел, стрельнул искрами. Григорий схватил деревянный половник, помешал им и, сняв пену, попробовал на вкус кусочек горячего мяса.

– Сварилось.

Коля юркнул в балаган, принес оттуда клеенку и расстелил на траве. Вынув из-за пояса кривой охотничий нож, Костя раскроил на части круглую буханку хлеба.

Григорий уже разливал дымящуюся жижу в голубые эмалированные чашки.

– Коля, сольцы и горчицы!
– закончив разливать, засуетился Григорий. Аи да обед у нас!
– потер узловатые темные руки, скинул мохнатую шапку и сунул под себя - мягче сидеть на ней.

Ели молча, обгрызая бараньи мослы и макая их в едкую, остро бьющую в нос горчицу. Деревянными ложками удобно черпать навар. Вкусна жижица на свежем воздухе, ее сразу и не выхлебать всю, больно сытна и навевает дремотную истому. Коля взял под мышку "Остров сокровищ" и во все лопатки дунул к отаре. Григория разморило, раскинулся он на траве и глядел не мигая в небо. Костя точил на оселке нож. Навел жало, осторожно потрогал пальцем, удовлетворенно хмыкнул: чуткое.

И сунул нож в черные, с мелкой бахромою, ножны.

– Спишь?
– толкнул Григория в бок.

Григорий лениво пошевелился:

– Не-е... думаю.

– А меня опять Марея допекает.
– Костя вздохнул.
– Перестрела в Черемуховой балке.

Григорий перевернулся на живот, подпер голову ладонями.

– Знобит ее одну.

– Я-то при чем?

Григорий помолчал. Сощуренные глаза его, в оправе морщинистых узелков, пристально следили за дотлевающими углями в пепле. Поелозил ногой по траве, зевнул.

– Марея баба хозяйственная. Дом у нее ломится от добра. Мужика б ей хорошего - расцвела б как роза. Ее бы приласкать, а ты пятишься.

– Зачем обижать Марею?

– Обижать нельзя. Приласкай.

– Чудной вы, дядь Гриш, - теребя бахрому на ножках, усмехнулся Костя. И не надоест вам толочь йоду 6 ступе... Когда не любят, ласки хуже пощечины.

– Жалко Марею.

– У нее одно на уме - замуж выйти. Пускай найдет кого-нибудь другого.

– А ты Арину возьмешь?

Костя передернул плечами:

– Не знаю...

– То-то! С Ариной скорей голову сломишь, чем свадьбу сыграешь. Хоть племянница моя, а душа не лежит к ней. Гордая. Надсмехается над всеми. Берегись ее... Я знаю. Это Евграф Семеныч воду мутит, подначивает тебя: "Арина - женщина-огонь!"

– Семеныч тут ни при чем. Не пойму я, что она вам сделала? За что вы ее не любите?

– Примчалась, взбаламутила всех, - будто и не расслышав упрека, продолжал Григорий.
– На ферме стала порядки свои наводить. Газет, журналов в красный уголок требует, мебель новую привезла. Пить мужикам запрещает...

– Разве ж это плохо?

– Да это на чей вкус, - уклончиво ответил Григорий.
– А после дойки в праздничное наряжаться - хорошо? Пава! Не клубы тут... Машутку из-за нее учил Рыжик. Слыхал?

– Не довелось.

– Ох и учил! Удумала и Машутка после работы нарядиться. Заглушила трактор, искупалась под душем и ну рябить в обнове перед механизаторами. Донесли Рыжику: мол, женушка на стане юбкой трясет. Угнул Рыжик голову, но виду не подал. А как Машутка нагулялась и воротилась домой, тут Рыжик и стал воспитывать ее.
– Григорий, довольный, рассмеялся.
– Потеха!.. С той поры Машутка серчает на Арину.

– Эх, люди, - с горечью проговорил Костя.

Григорий между тем продолжал смеяться:

– Вот тебе и коверкоты да крепдешины!

– Бедная, - коротко бросил Костя.
– И живет с ним!

– Еще как живет, - с оттенком легкой зависти подхватил Григорий.
– Как сыр в масле катается. Никогда до этого ничего, а вот из-за Арины поскандалили.

Небо между тем полнилось тучами. Вдали ворчал, погромыхивал гром словно кто по горам на бричке ехал: на мягком колеса затихали, на камнях били скороговоркой. Костя попрощался с Григорием, позвал Лотоса и, вскинув за плечи сумку, потяжелевшую от бараньей ляжки, приударил трусцой с горы: как бы ливень не захватил в дороге,

Вот и сентябрь из-за гор тихонько подкрался. Посвежело в балках, с калины повалился лист. Воздух стал прозрачен, студен. В безоблачные дни на самом горизонте выступали из синевы белые, как мираж, вершины: то первым снегом припорошило. У Федора Кусачкина пробудилась страсть к путешествиям. Манили его ясные, как детские сны, дали. В прежние годы Федор трещал на мотоцикле по крутым дорогам, поражая многих отчаянно-дымными петлями, теперь же на "Запорожце" к форельной речке подался. На одном повороте лихо выскочил из-за нависшей каменной глыбы и обомлел: впереди показался бок молоковозки. От удара высыпались стекла. Шофер молоковозки, страшно матерясь, выскочил из кабины, рванул у "Запорожца" дверцу: