– Он расскажет, какая она. Машутка такое про нее знает - ушам бы не слышать.

– Уйди, - выдавил Костя, отступая от Марей в папоротник.
– Тебе на всех бы лаяться.

– Брешешь, Костя... Я не злая - несчастная. Сам знаешь, как я мужа берегла, на руках носила. И обшит, и обстиран был.
– Марея смахнула с ресниц навернувшиеся слезы, дернулась, будто в судороге.
– И тебя холила б не хуже.

– Говорил я тебе: любить надо.

Горькая усмешка тронула Мареины губы.

– Любить!.. Любовь вспыхнула и потухла, как спичка. Жить надо. Вместе веселей, чем врозь... Прогони ее.

Замуж она за тебя не пойдет.

Костя исподлобья сверкнул на нее недовольным взглядом:

– В женитьбе ли радость?

– А в чем?!
– ужаснулась Марея.

– Ты не поймешь, - сказал ей Костя.
– Сердце у тебя не то.

– Тогда иди, - упавшим голосом проговорила Марея и отвернулась, поднесла ко рту конец платка.
– Не держу тебя.

В душе Кости опять шевельнулась жалость к ней. Он потоптался возле притихшей Марей и, обеими руками раздвинув бледно-зеленые листья папоротника, пошел в гору мимо нее. Лотос обрадованно завилял хвостом, понюхал у Марей туфли и побежал вслед за Костей.

Марея всхлипнула, подсела к ручью на корточки и, обхватив острые загорелые колени, уставилась в воду.

Пригляделась к тихо плескавшемуся возле черных корней ольхи своему лицу, странно вытянутому от подбородка до лба и переломленному поперек находящей рябью.

Оно навело на Марею ужас. Задрожав от омерзения, Марея схватила палку и бросила ее в ключ. Лицо раздробилось, исчезло...

– Костя!
– позвала Марея.

– Чего тебе?

Она затаилась, послушала, как звучит его голос, перекатываясь эхом в глубине черемуховой балки, и побрела на яркий свет поляны. Тонкий комариный зуд бился в ушах Марей, просвеченных солнцем. Марея шла не подымая головы и на краю поляны столкнулась с Косстей.

– Что, испугалась чего?
– встревожился он.
– Сюда дикие свиньи бегают: картошка на выгреве посажена.

Роют.

Марея прошла мимо. Слегка задержала шаг, обернулась:

– Кроме мужа, я никого не знала. А она... с кем не водилась. Ты у нее сбоку припека.

– Молчи!
– выкрикнул Костя.

– Машутка сказывает, у нее одних мужей трое было... Красавцы писаные, тихо и печально пела через плечо Марея.
– А ты камни на Арину ворочаешь... Не жалеешь себя.

– Злая!
– Костя покачал головой.

– Глупый, - губы у Марей скривились.
– Попомни мое слово: распутница она. Северная, вербованная.

Костя повернулся к ней спиною, неуклюже заспешил прочь по желтым ромашкам. Марея как ужаленная бегом понеслась под гору. Длинный жгут ее волос выбился из-под платка, распустился за спиной. Костя почувствовал, что Марей нет уже близко, и пошел спокойнее. За поляной начинался лес, а дальше виднелась широкая проплешина горы. У скалы, под тремя соснами, прилепился овечий баз, огороженный березовыми жердями.

И летний чабанский балаган, крытый ветками и толстыми кусками дерна, темнел там же.

У балагана клубился синий дымок. Костя потянул воздух ноздрями, с удовольствием зажмурился: пахло вареной бараниной. Лотос заюлил у ног, стал выписывать круги перед ним.

– Эк разыгрался!
– тихо сказал Костя.
– Обед чует.
– И зашагал шире, немного досадуя, что опоздал:

Григорий сам овцу освежевал. Два волкодава кинулись к ним со злобным лаем, но узнали Костю и Лотоса, остановились и вяло повернули назад, к отаре.

На огне в черном котле варилось мясо. Григорий с сыном ворошили жар, кидали хворост. Поздоровавшись, Костя извинился за опоздание, разлегся у костра. Жара спадала, тучи набегали на солнце, по земле неслись быстрые тени.

– Помидоры подошли?
– спросил Григорий.

– Краснеют. Завтра собирать думают.

– А там кто-нибудь есть? В сторожке?

– Евграф Семеныч... Кошелку плетет.

– Передай ему: пускай вершу притащит. Тут по ручью в заливчиках форель объявился. Аж вода кипит от него. РТграет!

– Я ж тебе сачок связал. Попробуй сачком.

– Не возьмет. Заливы глубокие.

– По шейку!
– вставил русоголовый, в пестрой рубашке Коля и провел ладонью по горлу.
– Во как!..

Я проверял. А вода холодная-прехолодная.

– Я говорил тебе: не купаться!
– озлился Григорий.
– Простудишься и оглохнешь. От горной воды еще отец мой слух потерял. Купался, набрал ее в ухи. С того дня как вату ему запхнули.

Костя думал о Марее, о разговоре у ключа и слушал рассеянно. Да и говорил с Григорием без интереса, лишь бы заглушить жалость к Марее.