– Это ружье вам вполне подойдет. Брать будете?

– Возьму, - согласился Костя.
– Лишь бы палило метко. С медведем шутки плохи.

– Ну знаете, хорошему охотнику и тигр не страшен...

В охоте на медведя главное - меткая стрельба.

– А можно до осени научиться стрелять?

– Если вы от рождения охотник - можно.

Костя накупил еще пороха, дроби, гильз, картонных пыжей и прокладок. С удовлетворенным сознанием, что он сделал большое и важное дело, простился с вежливым продавцом и закрыл за собой стеклянную дверь.

Евграф Семеныч, в молодости увлекавшийся охотой, выведал о новом Костином занятии и немедля предложил свои услуги, пообещав обучить друга некоторым секретам в стрельбе и отыскании медвежьих следов. А дней через пять старик привел в сторожку девятимесячного щенка от русской гончей. Это был кобелек черно-пегого окраса, с довольно развитой мускулатурой, в золотистых подпалах на голове. Он обладал звучным голосом и острым чутьем. По словам Евграфа Семеныча, щенок воспитывался у одного знающего человека по всем правилам дрессировки. И точно: услышав свою кличку - "Лотос", он вздрагивал и глядел на окликнувшего умными, проницательными глазами, легко, с шаловливой игривостью исполнял команды: "Ко мне!", "Лечь!", "Ищи!"

Сначала, правда, он сопротивлялся их требованиям, иногда проявлял упрямое своенравие. Столкнувшись со враждебностью животного, Костя запретил Евграфу Семенычу кричать на Лотоса и терпеливо ждал, пока щенок пообвыкнет, покоряя его молчаливой лаской. И скоро в целом мире, казалось, не было существа преданнее ему, чем Лотос.

Евграф Семеныч с Костей принялись натаскивать Лотоса по дупелю, чуткой болотной птице. По резкому запаху дупеля, чуть приседая на передние лапы, прячась в осоке, Лотос бесшумно шел в поиск. Весь напрягался от волнения, струной вытягивал спину. Заметив птицу, он замирал на стойке, будто завороженный: ждал приказаний. Евграф Семеныч волновался не меньше Лотоса, взмахивал в воздухе рукой - и Лотос каким-то чудом улавливал это движение, делал несколько стремительных бросков навстречу птице, вспугивал ее. Дупель взлетал, и в то же мгновение, чуть раньше выстрела Евграфа Семеныча, щенок вжимался в траву и, дрожа всем телом, следил глазами за полетом птицы, пока она, обессиленная горячей дробью, не падала наземь. Тогда по голосу Лотос вновь вскидывался, стремглав летел на поиски, шелестя осокой, и затем возвращался к ним с теплой добычей в зубах...

Бывалые люди похваливали молодую гончую Кости, а он ждал первых осенних туманов, чтобы проверить ее в настоящем деле.

Раз бродил Костя с Лотосом по взгорьям у фермы.

Солнце стояло высоко, почти над головой, деревья мало давали тени. Пекло и парило - к дождю. Костя продрался через папоротник к черемуховым кустам. Из-под твердо слежавшихся пластов красновато-бурого плитняка бил прозрачный ключ. Костя с облегчением опустился возле него на колени, сиял сумку, положил ее у ног, ружье - сверху. Ветки черемухи клонились от поспевающей крупной ягоды, надсадно гудело комарье. Костя сорвал узорный, папоротниковый лист, брызнувший соком на ладонь, помахал им возле лица. Комарье отодвинулось, гуд в ушах замер, легкая прохлада, как тень, коснулась щек. Остудившись, он припал к земле на локти, подполз на четвереньках к воде и стал медленно тянуть ее сквозь зубы, наблюдая за мелкой рябью вокруг рта. И перестал пить, заметив в глубине ключа отражение чьих-то обнаженных до колен ног и черного, в оборочках, платья.

На той стороне ключа, лицом к нему, стояла Марея.

Прозрачные глаза ее неотрывно следили за ним сквозь листья.

– Здравствуй, - пропела Марея и стала обходить ключ, приближаясь к нему.
– Собака меня не укусит?
– Платье на ней шуршало, потрескивал хворост.

Костя гладил по шерсти ластившегося у его ног Лотоса.

– Она у меня смирная, на людей не кидается.

– Смотрю: сидит кто-то... Я тут ягоды на поляне рвала. Хочешь?
– Марея протянула ему бумажный кулек с алой лесной ягодой.
– Крупные, что клубника.

– Наелся. Спасибо, - отказался Костя. Он взял сумку, сунул в лямки руки, забросил ее за спину. Встал.

Голос у Марей осекся:

– Уходишь?

– К Григорию забегу. Просил помочь освежевать овцу.

– Торопишься? Не хочешь и поговорить со мной, - не то укоряла его, не то жаловалась Марея.
– Постой!
– Она решительно встала перед ним, загородила дорогу.
– Ты от меня нонче не уйдешь. Все тебе выскажу.

– Марей, - с болью произнес Костя, жалея ее, - мы уже говорили.

– Постой!
– она толкнула его в грудь, отчего-то в беспокойстве оглянулась назад. Губы у Марей вытянулись, сделались еще тоньше, глаза потемнели.
– Долго я молчала, дай душу облегчить... И не гони меня, не гони!

Я, может, одна только и уважаю тебя.

Костя больше не противился ее настойчивому желанию поговорить с ним, поморщился - и сник.

– Давай. Чего там?

Болью и надеждой светились печальные глаза Марей.

– Прогони ее. Сгубит она тебя.

Костя теребил лямку на выпуклой груди. Комары столбом толклись между ними. Он не отгонял их, одним дыханием не допуская близко к лицу.

– Прогони. На что она тебе? Для забавы?

– Я люблю ее.

– А она тебя жалеет? Ты спросил?.. От скуки с тобой связалась. Появится другой - бросит тебя. Вон и Григорий говорит: не к добру это.

Зрачки у Марей повлажнели, шея вытянулась. У горла запульсировала тонкая синяя жилка. Костя нагнулся, поднял с травы ружье, сердито дунул в стволы.

– Много зла в себе держишь.

Марея не сторонилась, настаивала:

– Попытай Григория, попытай!

– А что?
– насторожился Костя.