– Арин, на свадьбу вырядилась? В новом костюме-то?

– Это старый, - просто сказала Арина.

– Ох, девка, у нас тут паркетов нету.

– Набедуешься с нами, набедуешься! Подалась бы хоть в трактористки... На курсы.

Полюбовались доярки на новенькую, посочувствовали ей, словно она и вовсе хуторской не была, и гурьбою шумно ввалились в коровник. Дохнуло теплым духом; коровы подняли головы, устремили на них умные, все понимающие глаза. Заластились женщины возле своих "любимых", мелькая между коровьих боков и весело звеня ведрами, - знакомая картина. Коровник был механизированный. Корма подавались по транспортеру, навоз тоже удалялся механическим способом. Арина читала про такие коровники в газетах, но видеть их самой не приходилось.

Пока она осваивалась с непривычной для себя обстановкой, были розданы комбикорма, и женщины приступили к дойке.

– Где мои?
– спросила Арина.

Марея провела ее мимо длинного ряда пеструшек, кивнула:

– Твоя группа.

– Что-то многовато, - растерялась Арина.
– Я и не справлюсь. На доярку двенадцать коров приходится.

А тут все двадцать пять.

– Справишься, - отрезала Марея.
– У нас механическая дойка.

Марея усмехнулась одними тонкими губами, юркнула в станок к пеструхе, крайней в ряду. Приласкала ее, цокая языком и приговаривая: "Голуба моя, голуба", теплой водою из ведра обмыла соски, взяла доильный аппарат... Ловким движением руки, почти вслепую, соединила вакуумную трубку с резиновым шлангом и так же заученно приставила стаканы-присоски, которые, мягко фыркая и подрагивая, стали тянуть молоко. На другом конце помещения мерно гудел мотор доильной установки. И Марея, забыв о роли наставницы, засновала от одной коровы к другой. Подставляла и снимала стаканы, следила за тем, как наполняются бидоны, поставленные в несколько рядов возле распахнутых ворот. Резкая в движениях, Марея вмиг преобразилась. Осенние печальные глаза ее засветились, на худом вытянутом лице пробился румянец. Халат на ней кидался туда и сюда, как от ветра.

– Марей!
– крикнула Арина.
– А ты огневая! От кавалеров небось проходу нет?

– Работай, - сказала Марея.

Холодно и строго сказала, так что Арина устыдилась даже.

После дойки женщины собрались в красном уголке отдохнуть. Расселись кто на чем, ручьем потекла беседа.

На дворе трактор с тележкой остановился. Открылась дверца, и выкатилась из него, точно колобок из загнетки, Машутка. Бордовая шаль мелькнула под окном, шаги гулко раздались в пустом коридоре. Машутка открыла дверь и, заметив сидящую на диване Арину, сбивчиво залопотала:

– Аринушка! А мне говорят, ты уже тут. Здравствуй! А я навоз на поле вывожу и думаю: забегу к ней, посмотрю.

Пухлые щеки у Машутки, перемазанные маслом, делали ее лицо смешным. Все так и прыснули.

Арина сдержанно усмехнулась:

– Кто это тебя изукрасил?

– Что?

– Лицо, говорю, запачкала. Утрись.

Машутка пошарила в карманах своего просторного комбинезона, ища платок, но там не оказалось его. Тогда она вытерла щеки рукавом куртки, еще больше размазав грязь по лицу. Женщины так и покатились со смеху.

Арина протянула Машутке свой платок, надушенный, крахмально-свежий, с бисерной вышивкой по углам.

Приняв его, Машутка смутилась:

– Ой, да он такой беленький! Жалко и вытираться им.

– Утрись, - Арина подала ей и зеркальце.

– Надо же! Какая ты запасливая!
– Машутка умостилась на бидоне, пристроила впереди себя зеркальце.

Слюнявя платок, стала торопливо прихорашиваться.

– На тракторе научилась рулить, а вот за собой не следишь. Минус тебе.

– Что ль, на тракторе чепуриться? В пыли, в шуме...

А прибегу домой, опять дела: корову доить, детей кормить. Мало ли забот. Вот я купила себе модные туфли, так, думаешь, обуваю их? Нет, Аринушка... В сапогах шикую.

– Сама виновата, что безалаберно живешь, красотой не дорожишь. Трактор тут ни при чем.

– Аринушка, родненькая! Поживешь у нас и сама такой же будешь. Это мы в девках все прихорашивались.

Бабе не до того. Такая уж доля у нас, деревенских...

– Я и похлеще работы видела, - Арина пальцами перебирала на груди камушки.
– Серебристого хека на рыбзаводе потрошила, в путину было некогда и оглянуться. Лес рубила наравне с мужиками. Это тяжелее, чем на тракторе ездить. Но туфли у меня не пылились, да и руки не лопались от грязи. А почему? Всегда помнила, что я женщина.

– А я так не умею, - всерьез опечалилась Машутка.
– Бывает, захочу платье красивое надеть, да тут и остыну. Зачем? Для чего наряжаться? Все у нас в простых ходят, только хлопоты лишние... Еще подумают, что праздник у меня какой.

– Верно!
– поддержали ее бабы.
– Марея и то не чепурится... Мы в театры не ездим.

– Будем ездить, - сказала Арина.
– И артистов к себе пригласим. Подождите только.

– Гляди-ка! Так они тебе и приедут. Нашла дураков.

– Приедут. Что они, не люди? Такие же, как и мы.

Из одного теста.

– Да выпечка другая, - вставила тетка Наташка, рябая, с приплюснутым носом, отчего лицо у нее казалось плоским, будто выщербленным.

– Говорю вам, приедут, - Арина хлопнула ладонью по столу.
– Только принимать гостей надо по-человечески. А где? В этой грязи? У вас в коровнике чище, чем в красном уголке. Люди! Для чего тогда вы колготитесь тут с утра до ночи? Чтоб вечно видеть эту грязь, уживаться с ней?

– Забота не наша, пускай Федор думает, - со вздохом проговорила тетка Наташка.
– У него голова большая...