Как листвия, падущие с дубравы,

Проходит век за веком, род и род;

Пред ним языки, лета и державы

Бегут, как прах от путниковых ног,

На них взирает из жилища славы

Объятый неприступным светом бог!

Но промысла, судеб его священных

Постичь никто из смертных не возмог:

Не слушает желаний дерзновенных,

Слепым не внемлет благостный мольбам;

На голос вздохов тихих и смиренных

Он в самом зле готовит благо нам:

Не сбудутся надежды и мечтанья,

Но радость дастся страждущим сердцам.

Боязни полн, исполнен ожиданья,

Тебя, год новый! вижу пред собой:

Скажи, мои свершатся ль упованья?

Созреет ли растущий подвиг мой,

Мой труд, который мыслями лелею,

Который грею любящей душой?

Разгадывать грядущее не смею:

Со скал срывает кедры и дубы,

Сорвет, быть может, и мою лилею

Полет всесокрушающей судьбы!

Быть может, скоро я в гробнице жадной

До воскрешающей засну трубы;

И вновь наступит год; но ветер хладный

Промчится бурный над моим холмом;

С креста воскрикнет ворон плотоядный,

Слетит; восстанет снег густым столпом,

Взыграет, шумен, и мою могилу

Завеет белым, воющим крылом.

Что будет — будет: но доколе силу,

Доколе жизнь дарует мне творец

И взор подъемлю к дневному светилу,

Да буду благости его певец!

Бессмертен боле самого поэта

Рукой поэта сорванный венец!

Была пустыня сумраком одета,

Саул дремал в кругу мужей своих;

А ненавистник истины и света,

Внимателен, и молчалив, и тих,

Как ястреб, плаватель страны воздушной,

С громовой тучи взор простер на них,

Простер и с высоты спустился душной;

Повел рукой, и призрак стад возник,

И следует за ним, ему послушный.

И человеческий приемлет лик,

Оделся в образ Сирина лукавый.

Явился старец в демоне — Доик,

Доик, жилец бессолнечной дубравы,

Суровый мсков Сауловых пастух,

Муж, для кого и скорбь, и смерть забавы:

Для гласа жалобы и нем, и глух,

Пролитье крови зверский Сирин любит,

В груди его бесчеловечный дух.

Исшлец из ада в рог пастуший трубит,

Равнину оглашает дикий гул...

Не пробуждайся! он тебя погубит:

Спи крепким сном, несчастливый Саул!

Но зов в седой степи завыл трикраты;

Саул чело подъемлет и вздохнул;

Воспрянул, хладным ужасом объятый:

«Кто ты? почто тревожишь сон царев?

Ответствуй, скрылись ли где сопостаты?

Ужели мало их карал мой гнев!»

— «Доика ли не познаешь, властитель? —

Вещал, на жертву скорбную воззрев,

Убийца душ, коварный искуситель. —

Опасны... нет! не чуждые враги,

Но некто, хлеба твоего делитель,

Сопровождающий твои шаги:

Его могущим превозносят всюду,

От рук его главу твою бреги!

И я ль его помазанье забуду?

Помазан втайне дерзостным жрецом,