И вот, смущаем адскими духами,

Отступник в сердце обращает грех,

И на устах его бесчеловечный,

В самом безмолвии ужасный, смех,

Изобличитель ярости сердечной.

– --- Пришел Нафан на третий день к нему

И молвил: «В Каиафином дому

Сбираются и умышляют ковы

Жрецы и книжники, враги Христовы».

А он ни слова, мрачный и суровый;

Его уста язвительно молчат;

Он, мнится, мразом мертвенным объят.

Не удивлен наперсник: ведь к печали

Тяжелой Агасверовой привык

И ведает — страданья налагали

Всегда оковы на его язык.

Но что бы было, ежели бы ясно

И вдруг разоблачилося пред ним,

Что давит так безгласно, так ужасно

Того, кто сердцем породнился с ним?

В четвертый день, весь искажен испугом,

Ногами слабыми едва несом,

Как человек, пред коим с неба гром

Ударил в землю, друг предстал пред другом,

Упал на ложе и, лишенный сил,

В слезах, трепеща, с воплем возопил:

«Сбылось! сбылось! — увы! на смерть, на муки

Влекут его злодеи: предан! взят!

Его Иуда предал! Лицемеры

В безбожной радости не знают меры:

Ему за срам свой ныне отомстят,

Ему за слово каждое отплатят!

И времени свирепые не тратят:

Я видел, он уж ими приведен

К наместнику на суд; а, наущен

Коварными, злохитрыми жрецами,

Народ ревет, стекаяся толпами:

«Смерть, смерть ему! Он смерти обречен!»»

Как столп огня, который, рдян и страшен,

Средь темноты, средь тишины ночной,

Когда над градом гибельный покой,

Поднимется и взыдет выше башен, —

Так грешник вспрянул, бледен, мрачен, дик,

И вот издал, трясяся, зверский крик

(В том крике хохот, визг, и стон, и скрежет,

И, словно вопль казнимых, душу режет).

Потом подходит к другу своему

И смотрит на него, как житель ада,

И с смехом повторяет: «Смерть ему,

И да не явится ему пощада!»

Дрожа, отпрянул от него Нафан,

И мыслит: «Сон ли безобразный вижу?»

Но, лютым беснованьем обуян,

«Безумца, — тот лепечет, — ненавижу!

Он мог — но разгадать он не умел

Сердец народа... Смерть и поношенье

Да будет вечно всякому удел,

Кто нас введет в бесплодное прельщенье!»

И бешеный не кончил буйных слов,

Как вдруг от стука, топота и гула

От грохота бряцающих щитов

Потрясся воздух и земля дрогнула:

Идет, поникнув божеским челом,

Поруганный народом легковерным,

Растерзанный, согбенный под крестом,

Под бременем страданий непомерным,

К приятью чистой, невечерней славы,

Туда, где гордым, буйственным очам

Единый видится конец кровавый,

Где им понятны только смерть и срам.

«Увы! ведут!» — воскликнул посетитель,

И замер на устах дрожащий глас.

Но сердце Агасвера дух-губитель

Окаменил в ужасный оный час: