Под синевой безбрежной и прозрачной,

Уединенный, древний божий дом,

Молитв и жизни чистом и безбрачной

Безмолвную обитель?» — Все кругом

Бесплодно, голо; но Христовы чада

Там поборают мир и силы ада.

10 Давида имя носит тот приют,

Драгое вере и душе поэта,

Того, чьи вещие псалмы текут,

Потоки дивные огня и света;

И дни родятся, и лета умрут,

А вечной жизнью песнь его согрета.

Страдал, как мы, любил и плакал он,

И свят его над падшим другом стон!

11 Ты, нареченная по нем обитель,

Привет мой! — Я бывал в твоих стенах;

Вот и опять твой верный посетитель.

Но... свежий гроб! чей здесь почиет прах?

Могилы этой кто недавний житель? —

Увы мне! меркнет свет в моих очах,

Исполнилась моих страданий мера:

Здесь прах, здесь труп кровавый Исандера!

1832-1836

АГАСВЕР

Поэма в отрывках

ПРЕДИСЛОВИЕ

Напечатанные здесь вместе отрывки поэмы «Агасвер», собственно, не иное что, как разрозненные звенья бесконечной цепи, которую можно протянуть через всю область истории Римской империи, средних веков и новых до наших дней. Это, собственно, не поэма, а план, а рама и вместе образчик для поэмы всемирной; автор представленных здесь отрывков счел бы себя счастливым, если бы мог быть просто редактором, по крайней мере между своими соотечественниками, хоть малой части столь огромного создания. Агасвер путешествует из века в век, как Байронов Чайльд Гарольд из одного государства в другое; перед ним рисуются события, и неумирающий странник на них смотрит, не беспристрастно, не с упованием на радостную развязку чудесной драмы, которую видит, но как близорукий сын земли, ибо он с того начал свое поприще, что предпочел земное — небесному. Небо, разумеется, всегда и везде право; промыслу нечего перед нами оправдываться; но не забудем же и мы, что, если не прострем взора об он пол гроба в область света, истины, духа, — мы никогда лучше Агасвера не постигнем святую правду божию, и жребий наш при последнем часе нашей жизни непременно отчаяние, как скорбный жребий последнего человека, умирающего в окончательном отрывке нашей поэмы в объятиях нетленного, страшного странника.

ВЕЛЬТМАНУ

Милостивый государь!

Лично ни вы меня, ни я вас не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Но столько вы мне известны, как человек и оригинальный писатель, что я счел бы просто глупостью, если бы перед словами: Милостивый Государь (за которыми даже нет вашего святого имени и отчества, потому что я их никогда не слыхал) я написал Господину Вельтману. Вы так же мало Господин, как Апулей или Лукиан, как Сервантес или Гофман, как между нашими земляками, хотя и в другом совершенно роде, Державин, Жуковский, Пушкин. Вы этого, может быть, по своей скромности еще не хотите знать: так позвольте же, чтоб человек, который вам ни друг, ни брат, ни сват, вам об этом объявил. Вместе примите, милостивый государь, мои отрывки: я вам их посвящаю, потому что не знаю, чем иным отблагодарить вас за удовольствие высокое и живое, какое доставили мне ваши сочинения. В них мысли, а мысли...[76] нашей многословной литературы — дело [не посл]еднее. Ваш покорный слуга

Неизвестный

I

Видал ли ты, как ветер пред собою

По небу гонит стадо легких туч?

Одна несется быстро за другою

И солнечный перенимает луч,

И кроет поле мимолетной тенью;

За тенью тень найдет на горы вдруг, —

Вдруг нет ее, вновь ясно все вокруг,

Светило дня, послушное веленью

Создателя, над облачной грядой

Парит, на землю жар свой благодатный

Льет с высоты лазури необъятной

И, блеща, продолжает подвиг свой.

За племенем так точно мчится племя

И жизнь за жизнью и за веком век:

Не тень ли та же гордый человек?

Людей с лица земли стирает время,

Вот как ладонь бы стерла со стекла

Пар от дыханья; годы их дела

Уносят, как струя тот след уносит,

Который рябит воду, если бросит

Дитя, резвясь, с размаху всей руки

Скользящий, гладкий камень в ток реки.

Взгляни: стоит хозяйка молодая

И вот, любимцев с кровель созывая,

Им сыплет щедрой горстью корм она;

На зов ее, на шумный дождь пшена,