Так молвила Тверской княгине

Вдова Бориса; та мрачна,

Тиха, угрюма, — вдруг она

Взрыдала, Ольгины колена

Вдруг обняла: «Моя измена

Мне душу жжет сильней огня;

Предательство мое меня,

Гора свинца, тягчит и давит!

Пред светом, пред людьми лукавит

Улыбка моего лица...

Ах! клятва гневного отца

Меня и в славе поразила!

Не выдаст старика могила;

Пусть хоть сопутствую тебе:

О! дай мне вымолить себе, —

Нет, ты мне вымоли прощенье!

Мое отвергли бы моленье

Страдалец Юрий и...» — Ермил

Сказать у ней не стало сил.

Покинув ложе, дня светило

Взошло — и жизни ток излило

На землю с тверди голубой.

А тихо в пустыни лесной:

Там лишь перед двумя крестами,

Внимаем только небесами,

Печальный молится монах.

Знать, иноку любезный прах

Тут спит в безмолвной тьме могильной.

Уж холм один травой обильной

Оброс, ушел и в землю он;

Под холм другой на мирный сон,

Кажись, легло недавно тело:

И дерево креста-то бело,

И дерна нет еще на нем,

И влажен рыхлый чернозем;

Да он и сам, чернец унылый,

Исполнен скорби неостылой.

Что ж посох у него в ногах?

Не в путь ли собрался монах?

Так, — вот безмолвное моленье

Он кончил, встал, еще мгновенье

Стоит в раздумьи пред крестом

И обращается потом,

И хочет бросить взгляд прощальный

На стены хижины недальной;

Но тут его потряс испуг:

К нему приблизилися вдруг

Две странницы осанки статной.

«Нас, грешных, старец благодатный,

Благослови!» — они рекли

И поклонились до земли,

И, будто собирая силы,

Промолвили: «Чьи здесь могилы?»

— «Почиет Авраамий там...

(Его святую славу вам

Случалось слышать, — полагаю)

Муж, русскому известный краю

Богоугодным житием».

— «С благоговением о нем

Слыхали мы. Но тут?» — И трепет

Чуть дал расслышать слабый лепет

Вопроса старшей; обе ждут.

«Похоронен Григорий тут», —

Сказал чернец; и уж не стала

Та боле спрашивать, а пала

И, вся в себя погружена,

Над гробом молится она,

Без слов, трепеща и рыдая.

Пролила слезы и другая,

Однако говорит: «Скажи,

Слуга господень, чуждый лжи!

Он не был ли пожат кручиной?

И что промолвил пред кончиной,

И вспоминал ли мир сует?

И не его ли ты клеврет?»

И речь с трудом, не без запинок

Докончила. — Вещал же инок:

«У корня нежный цвет подрежь

И спрашивай: зачем не свеж,

Зачем лишен благоуханья? —

Мой бедный брат! — так! есть страданья,

Которых жизнь не исцелит.

Но мне ль злословить, что убит

Григорий грешною тоскою?

На жребий, посланный судьбою