Живой мертвец, бесчувственный и хладный;

В сердца всех льется ужас безотрадный.

Но вот уже усталый день погас,

По мановению десницы ночи

Безмолвных звезд бесчисленные очи

Проглянули; тогда, в священный час,

Когда земля под сенью покрывала,

Сотканного из сна и темноты,

Усталая, протяжней задышала

И смолкли шум и рокот суеты, —

В тот час он ожил и на стены града

Взошел, посланник бога или ада,

И стал ходить и «Вас Владыка сил

Отринул! горе, горе!» — возопил.

Был взят ночною стражей исступленный,

С зарей его к префекту привели;

Но, вопрошен правителем земли,

Он, как кумир, из древа сотворенный,

Как труп, в котором жизни луч потух,

Как камень, оставался нем и глух.

Предать его свирепым истязаньям

Велел наместник. — Что же? Мертв к страданьям,

Он их и не приметил; утомил

Мучителей провидец. «Ты безумный», —

Решил префект и ведца отпустил.

И снова день и суетный и шумный

Пред матерью таинственных светил,

Пред влажной ночью скрылся за горами,

И снова над Израиля сынами

Глашатай бед и горя возопил;

И с той поры, чудесно постоянный,

Не уступая ни тревоге бранной,

Ни ужасу неистовых крамол,

На стены еженочно он восходит,

И еженочно бедственный глагол

И на бесстрашных страх и дрожь наводит.

Когда же день займется, — немота

Смыкает бледные его уста,

И он уж не живет, а только дышит:

Клянут его — стоит, молчит, не слышит;

Ударят — даже взором не сверкнет;

Предложат брашно, скажут: «Ешь во здравье!» —

Он жрет, как зверь, и, не взглянув, уйдет.

Ему равны и слава, и бесславье,

И жизнь, и смерть, и злоба, и любовь, —

И, мнится, в жилах у него не кровь».[86]

Тут воин смолк, а тихими шагами

Тот приближался. Серыми волнами

Трепещущей, неверной темноты

Смывались мутные его черты.

Вдруг замахал засохшими руками,

Стал прядать и, дрожа, завопил он:

«Увы народу, граду и святыне!»

И в тот же миг расторгся чуткий сон

По всем холмам окрестным и в равнине,

Покрытой тяготою римских сил.

И снова он и громче возгласил:

«Увы народу, граду и святыне!» —

И, дня не выждав, грозный легион

На новый приступ ринулся к твердыне;

Вот и другой, вот третий грозный стон,

Рев оглушительный со всех сторон,

Глагол войны, как гром небесный, грянул

И с скрежетом слился. Весь стан воспрянул.

Настал Израилев последний бой;

Последний час Сиона тьму немую

Вдруг превратил в денницу роковую,

В единый, общий, нераздельный вой.

Стрелам навстречу стрелы, камню камень

Несутся с визгом; щит разбит о щит,

Меч ломится о меч; смола кипит;

Клокоча, лижет домы жадный пламень...

И уж в стенах Сиона смерть и Тит!

Иосиф доблестный примкнул к дружине