Случалось им, их оживляла снова,

То ласкова, то в пользу мне сурова,

Нежданным чудным случаем судьба.

Сурова, тягостна была борьба,

Которой я подвержен был в то время, —

И я погибнул бы, когда бы бремя,

Тягчившее меня, ничем, ничем

Не облегчалось. Позабыт совсем

Родными, в полной власти Чудодея,

И голодом томясь и грустью млея,

Ограбленный (все лишнее мое

Истратив, уж и платье и белье

Бесстыдный отнял), часто даже битый,

Я только и держался не защитой,

По крайней мере дружбой старика.

Саша А защитить?

Егор Львович Могла ль его рука

Бессильная? — Однако, если строго

Судить хотите, много, слишком много

Я говорил о разных стариках,

Тем боле, что в младенческих летах

Необходимы ж сверстники. Их дома

В семьях, с которыми была знакома

Любившая знакомства мать моя,

И равных мне, встречал довольно я;

Но вдруг — Степаныч, голубок — и только.

Тот птица, а с другим шутить изволь-ко, —

Не улыбнется! Наконец и здесь

Товарища нашел я; правда, спесь

Моих жеманных тетушек с испуга

Содроглась бы, когда б увидеть друга

Им удалось, какого я избрал:

Отец Петруши был не генерал,

Не прокурор, не предводитель,

Хотя бы и уездный, — нет, родитель

Клеврета, друга моего Петра

Был просто дворник нашего двора.

Сначала я и чванился, но вскоре

Мы сблизились; делили смех и горе

И часто забывали за игрой

Весь мир со всей житейской суетой.

Остановился тут рассказчик юный.

На землю сходит вечер златорунный,

Уходит за обзор природы царь;

Кругом опал и яхонт и янтарь,

Пылают облака; дерев вершины

Дрожат и рдеют; медленно с долины,

Белея, катит к городу туман;

Вдали на взморьи мрачный великан,

Чернеет башня древнего собора...

И вдруг в беседе живость разговора

Торжественным молчаньем сменена:

В их души льется с неба тишина,

В очах их вижу я благоговенье;

Объяло всех священное забвенье

Пустых приличий. — Головой поник

Седой слуга господень... Что, старик?

О чем мечтаешь? — Глядя на пучину

Багряной бездны, не свою ль кончину

Воображаешь? Мирной быть и ей,

И ей сияньем сладостных лучей

Тех озарить, которым в час разлуки

Прострешь благословляющие руки!

Безмолвны женщины, шитье сложив,

Блуждают взором средь воздушных нив,

Где в глубине востока в тверди чистой

Прорезал сумрак серп луны сребристой.

Со стула встал хозяин: даже в нем

Зажглося что-то неземным огнем;

Громаду и аптекарева тела

Душа в мгновенье это одолела.

Исчезло солнце; стал тускнеть закат;

С ночных цветов струится аромат;

На дол и холм роса обильно пала.

«Боюсь, — хозяйка наконец сказала, —

<