Спать, когда на лицо тебе падают снежинки – наверное, к этому можно привыкнуть. А вот к отсутствию костра рядом – вряд ли. Романтический ореол зимы меркнет, почти растворяясь в ночлеге на камнях. Но и второй день такой же. Разве что с надеждой на костер и снятую обувь. Горячую воду.

Как кусок льда тает в кружке, так и мы вокруг костра. Вторая избушка, что мы собрали с другой стороны просеки, – метр высотой, снегом занесена, но самое главное, тепло пробирается в кости и выгоняет холод.

А наутро пошел снег. Огромными снежинками в пол-ладони. Видимость нулевая. Для поддержания огня разобрали лежаки. На сутки снегопада хватило.

Потрескивание поленьев и скрип снега, оседающего под собственным весом. Все же в ходоки не просто так берут. Странные люди – сутки сидеть, молчать, смотреть в пламя огня. Я больше чем уверен, такая же тишина и в головах.

Вероятность, что мы все умрем в этом походе за два дня, выросла со среднестатистических пяти процентов до двадцати, и каждый индивидуально – до восьмидесяти.

Завтра, согласно расчетам Ника, начнется первая фаза нашествия. Зарождение начальника и строительство логова. Живность начнет собираться в мелкие стаи и в ближайшие дней десять избегать столкновения друг с другом – разные стаи или разные виды. Но, если зайти на ее территорию, атакует.

Что такое страх для этих людей? Я смотрел в лица и слушал биение их жизни.

Ник. Глаза, похожие на эту планету, – голубые, холодные, страх ошибиться – на самом деле страх одиночества. Того самого одиночества, что уже живет в его сердце. Он прячется от него за точками рассуждений и километрами теорий. Даже сейчас, в тишине, он рассчитывает вероятности, закономерности, справедливо полагая, что всякая закономерность случайна и всякая случайность закономерна.

Белка после смерти Каа добавила татуировок на шее и кистях рук. Злые глаза наливаются светом костра, в черноте радужки появляются алые сполохи. Она не боится одиночества, скорее жаждет его, но не находит. Белка боится себя, себя буйную, себя живую, она готова нейрон за нейроном сжигать себя, лишь бы не ощущать в себе жизнь. Она боится жить.

Лом. Прямой, могучий. Честный. Вместо крови у него течет плазма, выжигающая любой страх. Лом – само воплощение огня. Того, что сжигает леса, того, что выплескивает свою ярость из недр земли, лавой покрывая города и осушая океаны. Того, что рождается в центре любой звезды и, пройдя свой путь из центра к краю, становится светом. Страх его понятен и закономерен. Он боится самого себя, своей сути. Скрывая ее и уничтожая.

Сойка сидит рядом, я чувствую ее плечо, ее руки, я не вижу ее, но я знаю ее страх. Тот, что заставляет ее бежать еще быстрее, драться еще яростнее. Сойка боится бояться. Всякий раз она проходит по грани, заступая за границу своих возможностей, она готова биться, где нужно отступить, и каждый раз, закрывая глаза или отворачиваясь, потому что ее страх всегда рядом с ней. Она сама порождает свой страх. Ее страх – это то топливо, что двигает ее вперед, и чем больше она его сжигает, тем больше его нужно, и тем больше он проявляется. Жизнь Сойки – это забег с постоянным ускорением.

А я, я боюсь ледяного великана Идоля, что бродит вокруг нашей избушки, вздыхает и ищет меня. Готов выбежать наружу – вот он я, только чтобы избежать этого томительного ожидания, найдет – не найдет, убьет – не убьет. Я боюсь неизвестности. Еще и вижу в других только то, что есть во мне, поэтому я боюсь всматриваться в глаза, больше, чем страха неизвестности, я боюсь... Пф, я помотал головой. Наваждение, или на самом деле Идоль бродит.

Это единственное воспоминание или моя фантазия. Пещера, небольшой костерок. Замотанный в какие-то тряпки, я слушаю, как мать поет тихонько про ледяного великана Идоля, что заглядывает в глаза и, если нет в тебе жара, замораживает и уводит в свой дом. Так появляются новые великаны. И я вижу его ледяную морду на входе, между нами костер и он не может дотянуться, но не отступает, он знает, что во мне нет жара. Есть только ночь, койка, что слегка согревает кожу, есть улыбка матери, от нее теплеет внутри. Этого достаточно, чтобы остаться в пещере, но недостаточно, чтобы Идоль ушел.

Элиф спустился с дерева, подтверждая правильность направления движения. Ник тихонечко ругается. Мы отстаем от графика, а выпавший снег еще больше нас замедляет. Даже Сойка не может сейчас скользить по поверхности – проваливается, оглядывается, виновато улыбается.

Да, наш заказчик не выставлял сроков, четко понимая, что может и не может случиться всякое. И это всякое уже потихонечку случается. Из пяти фаз нашествия самая лучшая – нулевая, самая хреновая – пятая, если попадешь на само нашествие. В целом же вторая фаза – самая противная, это активный сбор живности и тварей.

За сутки, за полтора суток в тишине все немного устали, устали от тишины, и скрип снега под ногами не унимает тягу к звукам. Люди стремятся, когда это возможно, издать звук или послушать. Замереть и высказать свое мнение или впечатление. Лом на эти проявления только шикает, чем также разбавляет тишину. Делает он это скорее для поддержания традиции.

Мы идем. Снега от «по колено» до «по пояс». Первым идет снеголом, вторым снегомят, они каждые полчаса меняются. Но скорость все одно невелика, и к вечеру мы прошли максимум половину, зато к полудню вышли из леса и перед нами выросла черная гора. Вот она, рукой подать. Это значит идти и идти.