Шрифт:
Диким зверям вазы были не нужны хотя бы потому, что все они или сидели в зоопарке или давным-давно превратились в шкуры. Чудак этого не знал, как не знал многого другого - например, кто у власти в той стране, в которой он живет, как называется эта страна, чем она была в прошлом и чем может стать в будущем.
Зато он знал всю биографию синей китайской вазы.
В какой-то момент чудаку навстречу попался констриктор. Посмотрел на него, понюхал воздух, пощупал вазу окровавленными лапами, и прошел мимо.
Констрикторы предпочитали душить людей, а этот чудак был слишком уж для этого странным.
Так он и шел, сам не зная куда.
Люди шарахались от него, принимая за констриктора.
Констрикторы обходили его стороной, принимая совсем уж не ведомо за кого. Ну а диких зверей, как уже было сказано, в лесах не водилось. Так он и шел, так он и шел...
Ваза медленно плыла над многолетним слоем хвои, над трилистниками кислицы, над мелким, выжженным солнцем черничником. На нее смотрела пара влюбленных глаз.
Больше эти глаза не умели видеть ничего, и потому в них поблескивал счастливый огонь.
...вне общей беды, вне времени, вне жизни.
22
Пожар возник незаметно, и даже когда его языки начали подниматься над домами, ни в одной из пожарных станций не прозвучал сигнал тревоги. Где-то констриктор придушил хлопотавшую у плиты хозяйку, кто-то оставил бесхозный включенный утюг... падали на ковры тлеющие сигареты, высыпались искры из каминов, попорченных во время сражений... Над всем этим плыл ставший невидимым газ, и под его дыханием крошечные язычки пламени набирали силу, крошечные искорки превращались в маленькие костры, которые не долго медля тянулись друг к другу, сливались и с новым порывом белесоватого ветра расцветали все пышнее, обрушиваясь на стены домов и на все, что могло послужить им пищей.
Пылали пригородные заборы. С надрывным гудением огненные вихри выплясывали дикий танец над химическим заводом. Их обрывки сыпались на неловко подставившиеся огню крыши, и те в свою очередь вспыхивали разнося огонь по всему пригороду, добираясь до первых многоэтажек и протягивая алые и рыжеватые щупальца в сторону центра.
Да, бедствия - компанейские товарищи...
– Пить...
– голосок был слаб и еле различим: в первый момент и Анне и Альбине показалось, что он только послышался.
Они переглянулись, затем, не сговариваясь, посмотрели на задремавшего возле стола "тихого". В комнате стало тихо, где-то тикали часы.
– Пить...
Бледные тонкие губы ребенка шевельнулись и сжались.
– Ты... слышала?
– дрогнувшим голосом спросила Анна и неожиданно цепко схватила девушку за руку.
– Да...
– чуть слышно выдохнула девушка.
"Тихий" вздохнул во сне, заставляя обеих вздрогнуть.
– Он... он...
– Анна провела рукой по горлу, словно стараясь раздавить образовавшийся в нем комок, а вторая рука все сильней держала Альбину.
– Да, он приходит в себя, - зачем-то шепотом, будто опасаясь спугнуть чудо выговорила девушка, ее лицо осветилось нежной улыбкой, взгляд стал ласковым.
– Вы победили, Анна.
– Он...
– снова начала и снова заткнулась Анна и вдруг резко развернулась девушке, со слезами бросаясь ей на грудь. Громкие рыдания огласили комнату, заставляя "тихого" приоткрыть глаза.
– Что случилось?
– вскочил он с места, жмурясь от света лампы.
– Он...
– всхлипнула Анна в очередной раз.
– Мальчик очнулся, - пояснила Альбина, не зная, как ей высвободиться из рук потрясенной женщины.
– Уфф...
– шумно выдохнул "тихий".
– Ну вы меня и напугали... Я уже думал что-то стряслось...
– Пить...
– И дайте человеку воды, истерички.
"Тихий" подошел к столу, взял с него стакан и направился к кровати.
– А ему можно?
– поинтересовалась Альбина. Анна кивнула.
Мальчик сделал несколько неуверенных глотков (тонкая шея при этом ходила ходуном) и неожиданно закашлялся, прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, "тихий" уже сорвал с него веревки и помог приподняться, шепча что-то неразборчивое, но ласковое: почти так он утешал и Альбину, когда та умирала от страха на крыше.
– У вас что-то происходит?
– высунулась из-за двери белая медицинская маска.
– Вам нужна помощь?
– Он пришел в себя, - объявила Альбина, поглаживая все еще рыдающую Анну по голове, как мать порой гладит ребенка.
Ее удивляло, что эта женщина, казавшаяся такой суровой и сильной вдруг так сорвалась, но еще больше Альбина удивилась бы, узнав, что именно такое состояние - неуверенное, держащее слезы наготове и было истинной сутью ее новой знакомой. Да и сама Анна не знала, откуда у нее взялись силы держаться до сих пор.