«Здравствуй, Луна.

Надеюсь, у тебя всё хорошо. Не переживай об учителе — я нашла неплохой вариант.

Освальд (может быть, ты его помнишь, мы вместе работаем) договорился с родственницей — она примет тебя на обучение, если потребуется.

Мы пообщались. Она не молода и эмпатичной её не назовёшь, но имеет неплохой опыт. Даже если вы не поладите, первый курс она даст. Тогда уж на второй придётся подыскать кого-то другого, но это будет потом. А пока такой вариант весьма хорош — близко к дому и вменяемо по цене.

Напиши, что у тебя происходит.

Люблю тебя»

Я сложила листок и убрала в карман. Чисто теоретически, у меня есть возможность уехать. Но зачем в таком случае я доставала своего нынешнего учителя? Уезжать теперь, когда я практически обзавелась тут своим углом, даже как-то не вежливо.

Да и потом… будем честны, мне нравится этот чудаковатый дядька, который лёг в гроб из-за больной спины.

Он по-своему весёлый и добрый. Очевидно, любит свою работу и окружающих людей. Это взаимно — ему тоже все в городе рады. И я вполне понимаю почему.

В памяти отыскался момент, когда перебирая амулеты-носители времён академии, папа однажды указал на худощавого парня с облаком чёрных кудрей в костюме песочного цвета. Он сказал, что рад назвать этого человек своим другом и, кажется, что-то рассказывал о нём, но это было очень давно и я почти ничего не помню.

Я покосилась на хозяина башни.

С течение времени в его бормотании начала угадываться мелодия и некоторые рифмы. Петь учитель категорически не умел. Он частенько фальшивил, пел то тише, то громче и совершенно не разборчиво, но не вызывал желания швырнуть в него тапком, балансируя на грани паршивого и обаятельно плохого вокала.

Слушая эти невнятные звуки, глядя, как искрятся дрова, чувствуя запах растений, просыхающих на верёвочке над огнём, я чувствовала спокойствие и уют.

Пожалуй, я лучше продолжу обучение у него.

Песня закончилась, и в башне вдруг стало тихо. Ужасно тихо. Всё же в тишине старинные каменные стены отдавали чем-то жутким.

— А можно узнать, для чего Вы зажигаете камин, если у вас есть артефакт-нагреватель?

— Ну, во-первых, у нас нет огненного мага. Чтобы запастись кристаллами, нужно послать кого-то в другой город. Камин помогает экономить на частоте поездок.

Я слушала в пол-уха. Достаточно было и того, что речь продолжается.

— Во-вторых, я не люблю огненную магию. Настоящий огонь куда лучше — он приятно потрескивает. И приятно пахнет. Попробуй, пожарь что-нибудь на нагревателе и в камине. На артефакте у тебя никогда не будет аромата дыма. Ты пекла когда-нибудь картошку в золе?

— Да. Мальчишки ещё иногда соревновались, кто дольше сможет продержать горячую картошку во рту и не открыть его.

Мужчина мягко засмеялся:

— Время идёт — дети всё те же. Дай угадаю, потом всей толпой идут к академии магии. Старшекурсники со светлого их ожоги подлечат, и только потом можно идти домой, чтоб от родителей не влетело.

— Такого наши никогда не делали. Как было, так и шли.

— Хе… слабоумие и отвага. А ты с пацанами играла не с девчонками?

— Когда как. Мы часто все вместе играли. Только в таких соревнованиях девочки почти не участвовали.

— Да, у девочек мозги работают значительно лучше. Но, вообще, они много теряют.

Я вопросительно посмотрела на учителя, занятого капустой. В том, что он участвовал в таких играх, не было сомнений.

— А Вы побеждали когда-нибудь?

— Да, — гордо заявил он. — Я был весьма упрямым ребёнком и мучился до победного.

— Мне родители запретили в этом участвовать.

— А ты их спрашивала? — искренне удивился учитель. — Зачем?

— А как иначе? Ведь это может быть опасно.

— Зато через много лет столько тёплых воспоминаний остаётся, — учитель завернул очередной капустник и засмеялся. — Я бы даже сказал «горячих».

Я не нашла, что ответить. В каком-то смысле он прав, но стоило ли оно того?

— Кто-то мог получить серьёзные ожоги.

— Мы потому и ходили в академию, убирать травмы. Если бы мои родители узнали хоть половину из того чем я занимался, они б мне так розгами всыпали… Отец был аптекарем, поэтому у него всегда ветки замачивались на настои. Знаешь, что такое розги?

— Знаю. У нас учителя в школе могли за серьёзные проступки так наказывать.

— А тебе попадало?

— Один раз. По ошибке. Мама тогда приходила с преподавателями ругаться. Единственный раз, когда она при мне ругалась матом.

— Матом? Пацифика? — не поверил учитель.

— Ну, да. Один единственный раз на моей памяти.

— Охренеть… — он нервно усмехнулся. — Рискну предположить, тебе тогда очень серьёзно досталось.

— Очень.

— Ясненько… Так о чём я? А! Мне время от времени и дома, и в школе доставалось. И совсе-е-ем не по ошибке. Я ни в коем случае не говорю, что поступал правильно, но молчать о своих преступлениях в те годы казалось безопаснее, чем предупреждать родителей в какой реке тебя потом искать.