Второй ящер был там же — сливался с каменной стенкой, и если б он не пошевелился, я бы так и пялился на него, не замечая.

Мимикрия. Рептилии способны проводить неподвижно многие часы, сливаясь с местностью, не подавая признаков жизни…

— Давайте, вы это… — чувствуя себя предельно глупо, обратился я к ящерам. — Перекидывайтесь уже.

И вышел.

Насколько помню, процесс этот довольно интимный, оборотни не любят, когда кто-то смотрит.

Изобретательно, — решил я, стоя спиной ко входу, изучая низкое, как провисшее ватное одеяло, небо. — Энергосберегающий режим. Ящерицы могут впадать в летаргию, не нуждаясь практически ни в чём.

Умно. Практично. И… чуток устрашающе.

— Сортир, — сказал парень, выходя из будочки и на ходу застёгивая пряжку ремня на джинсах.

— Там, — я кивнул себе за плечо, указывая на дом. — Слева от входа.

— Спасибо.

Второй молча кивнул и припустил следом.

А я закурил.

Вот и вся моя армия, — мысль была не особо вдохновляющей. — Три девчонки, стригойка и два бывших пленника.

Если они ЗАХОТЯТ.

Через десять минут, наскоро приняв душ и переодевшись в мои запасные шмотки, бывшие пленники сидели на кухне и уплетали салат из огурцов и капусты, который быстренько настругала Амальтея.

Они ещё и вегетарианцы, — с каким-то экзистенциальным ужасом думал я.

В голове не укладывалось: как могут вегетарианцы воевать? Это всё равно что корову заставить драться с медведем.

— Вы можете просто уйти, — сказал я, когда Амальтея поставила перед ребятами по большому стакану яблочного сока. — Простите, что промурыжил вас так долго, я просто… замотался. И за погибших товарищей… тоже простите.

— Это война, брат, — сказал один бородач, делая глоток.

Если убрать эти вот их бороды, подстричь — окажется, что ребятам лет по двадцать, — подумал я.

Хотя… С оборотнями никогда не знаешь наверняка.

— Но я хочу, чтобы вы меня сначала выслушали, — сказал я.

— Нэ нада, — сказал второй. — Мы тоже думалы, пака сидэли. Мы будэм драца.

Я невольно задрал брови. Посмотрел на стаканы с соком…

— Вы?..

Я просто хотел, чтобы они напряглись и вспомнили, где был этот дом, в котором якобы заседал «Совет города Питера». Может быть, они согласятся поехать вместе со мной, чтобы его найти.

— Ты о нас ничего не знаешь, — сказал первый. В отличие от второго, он говорил чисто, без всякого акцента. С каким-то, я бы сказал, интеллигентным прононсом.

— Тут ты прав, — я даже позволил себе улыбнуться. — Как и вы обо мне.

— Значит, пора узнать друг друга поближе, — первый поднялся и подошел ко мне. — Валид, — рукопожатие было крепким, тяжелым, основательным. — Это мой младший брат Салим, — он кивнул второму и тот тоже поднялся, жадно допивая последние капли сока.

— Забудэм, что было, — сказал он, тоже протягивая руку.

— Вы простите мне смерти ваших людей?

— Мы тоже собирались тебя убить, — рассудительно сказал Валид. — И убили бы — если б смогли. Нас убедили, что через вашу смерть мы сможем обрести безопасность.

— И вы поверили?

— Нэт, — покачал головой Салим. — Но папытаца стоило.

Я кивнул.

Если б мне предоставили выбор: мои близкие, или какие-то чужаки, я бы тоже не стал раздумывать.

— Совет города Питера, — сказал я. — Я его не нашел. Может, вы поедете со мной и мы попробуем вместе?

Братья переглянулись.

Они явно о чём-то совещались, безмолвно, как это умеют оборотни. Наконец Валид сделал крошечный шаг в мою сторону.

— Хотим признаться, — сказал он. — Мы тебя обманули.

Маше даже не пришлось вспоминать, как это делается: ноги сами собой приросли к полу, руки сложились на парте, как у примерной ученицы, а глаза уставились в стену, на которой висела почти новая, только слегка поцарапанная доска, но на ней всё равно никто не писал, даже мела не было, и Маша принялась считать эти царапины, как овечек, чтобы заснуть, всё что угодно, только бы не смотреть на очкастого, не выдать себя, не показать ему свой страх, потому что тогда он ТОЧНО поймёт, что она, Маша, не такая, как все, потому что остальные дети не боялись, они вообще не обратили на очкастого внимания, так и продолжали свои глупые никчёмные занятия, и только она никак не могла совладать с собственными глазами, которые хотели следить за Очкастым, а вовсе не пялится на доску, и царапины тут очень кстати, потому что их можно считать, и это хоть какое-то занятие, когда страшно так, что опять хочется писать, хотя только что была в туалете, а может, это выпитая вода просится наружу…