Капп и Грау охотно поддержали тост и выпили.

– Нет, мне такого губернаторства не надо, - вдруг помрачнев, сказал Штимм.
– Мы еще не можем укротить Россию. Все крестьяне этой страны взялись за оружие, наточили на нас ножи. Это же могут сделать и другие народы. Как же тогда быть? Мы расплескаем свою кровь по миру, обескровим себя. А дальше можем зачахнуть. Я сомневаюсь, Ганс, удержимся ли мы на мировой вершине? Да и карабкаться до нее еще не так уж мало. Почувствовав, что вино ударило ему в голову, Штимм встал из-за стола и, слегка раскачиваясь, вышел на середину комнаты.
– А если говорить откровенно, то ты, Фишер, веришь в эту вершину, а я... не верю. Я честный немецкий офицер, я готов умереть за величие нации, за честь и доблесть нашего оружия, но я не верю в твою вершину...

Все удивленно уставились на Штимма, не зная, как выпутаться из создавшегося щекотливого положения.

– Господин инспектор, вы, кажется, выпили немного лишнего, - скромно заметил унтер-офицер Грау, - вы несколько возбуждены и говорите...

– Я говорю то, что думаю, - перебил его Штимм.
– Оберштурмфюрер Фишер, могу я говорить в кругу друзей то, что думаю?

– Конечно, можешь, - пьяно усмехнулся Фишер.
– Однако глупости все-таки лучше не говорить. А вообще, черт побери, какая муха тебя укусила, Франц? Оскорбился за свою несовершеннолетнюю любовницу? Что с тобой случилось?

– Ничего не случилось. Просто мне стала противна вся эта трескотня, твое высокомерие и... твои непомерные амбиции!

– Что ты сказал?
– бледнея, произнес Фишер.

– Господа, господа, мы действительно много выпили... Грау, проводи господина лейтенанта в другую комнату... Оберштурмфюрер, умоляю вас! метался по комнате тучный Капп.

– Если бы ты был мне не друг, я бы...
– мрачно выкрикнул Фишер, схватив свою фуражку с изображением черепа на черном околыше, направился, сильно шатаясь, к выходу и хлопнул дверью.

Глава пятнадцатая

Литровая бутыль мутной самогонки стояла на середине стола.

– Господи, помоги переплыть, вон какая она глубокая и страшная, сказал полицай Степан Шумов и, взяв бутыль в руки, разлил самогон по стаканам.

– А куда нам торопиться, мы не спеша, - пробормотал его напарник Цыганюк.
– Выпьем пока по одной трудовой, а там будет видно.

– Поехали, - скомандовал Яков Буробин.

Они чокнулись, выпили, крякнули, понюхали корочки черного хлеба и принялись с хрустом жевать сохранившийся еще с прошлой осени шпик.

– А где же кума?
– спохватился Буробин и, посмотрев на Цыганюка, предложил ему: - Давай поди покличь ее, без бабы и вино - не вино.

Цыганюк вышел во двор, и через минуту супруги вошли в дом. Наталья гордой походкой прошла к столу и лукаво глянула на старосту. Тот с невозмутимым видом принялся вновь разливать по стаканам самогон.

Степан усмехнулся:

– Господи, господи, видишь ли ты через тучи, что творится на твоей обетованной земле?

– Ты, Степан, не балагурь над богом, а то ведь он тебя и накажет, строго заметил староста.

– А я у него в списках не значусь, поскольку в небесной канцелярии не был.

– Ты на что это намекаешь?

– Ни на что не намекаю. Я только говорю, что родился без божьего позволения и в числе рабов господа бога нигде не прописан.

– Ну, то-то, смотри у меня, а то я тебе язычок-то дверью прищемлю.

– Не обижайся, Яков Ефимович, на него, - сказала Наталья.
– Как вешний путь - не дорога, так и пьяная болтовня - не речь. Степан всегда по простоте душевной чего-нибудь лишнее взболтнет.

Яков чуть приметно улыбнулся в усы и предложил тост за здоровье хозяйки. Опять все чокнулись, выпили до дна и принялись с хрустом и чавканьем есть.

– Крепка, зараза, - сумрачно заметил Цыганюк.

– Что и говорить, хороша и жгеть, аж как перец!
– восхитился Степан.

– Выпьем еще по одной и, пожалуй, с ног полетим долой, - с усмешкой процедил сквозь зубы Буробин.

– Нет, на одной мы не остановимся, - с пьяным упрямством возразил Степан.
– Ты же знаешь, какая у нас с ним работенка, - указывая взглядом на Цыганюка, продолжал Степан.
– Все леса кишать партизанами, только и оглядывайся по сторонам, а то в один миг окажешься с праотцами на том свете. Да и удружил же ты мне работенку, Яков Ефимович. Век тебя, благодетеля, не забуду. И если бы ты не был моим сердечным другом - я тебя вот сейчас бы взял бы и удушил, - растопырив пальцы и нацеливаясь ими на Буробина, возбужденно, зло, хрипло заключил Степан.

– Ну, ну, тише, ты что, сдурел, что ли? Черт болотный! Выпивать выпивай, но ума не пропивай, - с опаской пробурчал Буробин.

– Мирон мой тоже что-то по ночам стал дергаться, - сказала Наталья.

– Да замолчите вы, дьяволы!
– с неожиданной злобой оборвал вдруг своих собутыльников Цыганюк.

– Мы же гуляем, а не на панихиде, - круто повернулся в его сторону Степан.
– Зачем же нам молчать? Мы даже споем. Шумел ка...мы...ш, де...е...ревья гнулись, а ноч...ка те...е...мная, - затянул было он, но так как голоса у него не было, то скоро осекся.
– Нет, в певцы я не гожусь. Я лучше буду пить, чем петь.