Сослуживцы радостно встретили возвратившегося из госпиталя Штимма. Они с ужасом вспоминали все, что с ним произошло, и в один голос твердили о счастливой звезде господина лейтенанта, которая помогла ему спастись от гибели. По такому случаю в квартире Штимма была назначена пирушка. Основная забота по ее подготовке легла на плечи старика Отто. Пришлось потрудиться и Любе. При ее участии был подготовлен стол для гостей, но когда они явились, она, сославшись на нездоровье, ушла в свою комнату. Штимм заметил в глазах товарищей по службе искорки сожаления.

Державшийся особняком оберштурмфюрер Ганс Фишер, дымя толстой сигарой, спросил Штимма, улучив удобный момент:

– Слушай, дружище, скажи откровенно, ты надолго связался с этой красоткой?

– До гроба, до последнего вздоха, - с серьезным лицом ответил Штимм.

– Нет, кроме шуток?

– А разве это плохо, Ганс?

– Плохо? Откуда я знаю? Но ты, по-моему, чертовски смел.

– А почему я должен быть трусом?

– Ну, а если вся эта твоя затея дойдет до моего шефа? Хоть ты и принадлежишь к вермахту и у тебя связи в Берлине, мой генерал может испортить тебе карьеру.

– За что?
– искренне удивился Штимм.

– За то, что ты предпочел русскую немке. Потом, возможно, твоя красотка подослана к нам партизанами. Русские это могут делать.

– Вот уж об этом я никогда не думал!

– А следовало бы подумать, - пыхтя сигарой, высокомерно заметил Фишер.

– Чепуха все это, Ганс, - отмахиваясь от его ядовитого дыма, сказал Штимм.
– Ты прекрасно знаешь - в своем кругу мы можем говорить об этом откровенно, - что наши солдаты убивают здесь многих людей, иногда вешают русских и даже сжигают их в своих жилищах, и никто из нас не боится, что кто-то накажет нас за это. И разве на фоне этого любовь к русской девушке может считаться преступлением? Наказывать за любовь - это что-то не очень укладывается в моей голове.

– Смотри, Франц, твое дело, я тебя предостерег, чисто по-дружески, многозначительно произнес Фишер.

Рядом кто-то щелкнул каблуками.

– Господа офицеры, общество чувствует себя без вас как корабль без руля и без ветрил, - высокопарно произнес штабс-фельдфебель Капп, полный, рыхлый человек.

– Тогда прошу всех к столу, - сказал Штимм и первый прошел к своему месту. За ним последовали гости. И скоро тема любви к русской девушке была позабыта, утонула в вине.

Пили все, много, дружно, за великую Германию, за фюрера, за его непревзойденное полководческое искусство и невиданные в истории блистательные победы. Пили за успехи германского оружия на юге России, за всемирную победу рейха. Потом в едином порыве все поднялись и громко запели:

– Германия, Германия превыше всего...

Особенно ликовал штабс-фельдфебель Капп, старый член национал-социалистической партии. Он с особым восхищением говорил о пророческом даре фюрера и, как всегда, был категоричен в своих заключениях.

– Господа офицеры, дорогие коллеги, - с пафосом говорил он, - я считаю, что Кавказ уже наш. Нынче-завтра над Казбеком и Эльбрусом взовьется наше немеркнущее знамя. Без Кавказа Россия как разъяренная тигрица с перебитыми задними ногами. Конечно, она будет еще некоторое время рычать, но укусить уже не сможет. С завоеванием Кавказа германскому солдату откроется дорога и в Индию. Итак - ура! За нашу победу. Зиг хайль!
– подняв рюмку, воскликнул он.

Когда выпили, Штимм сказал:

– И все-таки пока не возьмем Москву и Ленинград, Россия все еще не будет нашей.

– Я полагаю, господин лейтенант, что эти центральные русские города сами склонят свои головы перед фюрером... А что им делать? В этом уже никто не сомневается, - сказал штабс-фельдфебель.

– А я пью за дипломатический талант фюрера, - отчетливо произнес Ганс Фишер.

– Вот как! Любопытно!
– восхитился Штимм.

– Что же тут любопытного? Мы все здесь свои и можем говорить откровенно. Вспомни, Франц, как здорово наш фюрер провел Даладье и Чемберлена. Чехословакия после этого, словно на десерт, была преподнесена нашему великому рейху.

– Ганс, ты чертовски гениален!
– с легкой иронией проговорил Штимм и похлопал оберштурмфюрера по плечу.

Фишер вновь самодовольно запыхтел сигарой.

– По-моему, и дуче оказался не в лучшем положении...

– Мы и его одурачили, - сказал Штимм.

– Именно это я и хотел подчеркнуть, - заметил уже захмелевший Фишер.

– Однако, господа, дуче наш союзник...
– осмелился вставить слово унтер-офицер Грау, до сих пор хранивший молчание.

Ганс усмехнулся.

– Наш фюрер, исходя из высших интересов нации, надел на дуче хомут... Фюрер великий дипломат, утверждаю я и никому не позволю оспаривать эту истину, и особенно вам, Грау... Зарубите себе на носу, Грау, что мы впрягли макаронников в нашу упряжку и им из нее не выпрячься.

Фишер пыхнул клубом сигарного дыма и восхищенно продолжал:

– Или вот, стоило нашей элите пустить кое-кому пыль в глаза и в результате - колоссальный успех. Должен признаться, что меня восхищает поразительный факт из дипломатической практики фюрера и его опорной гвардии.