Услышав слово "закон", Марфа опять обрушилась на немца-денщика:

– Хороши же ваши законы! Приходят, насильничают, отбирают у людей добро, нажитое честным трудом... И ваш лейтенант тоже насильник и бандит.

– О, нет, - забормотал Отто, - герр лейтенант никого не стрелять. Он есть интендант.

– А хлебушек наш крестьянский кто отбирает? Не разумеешь?.. А дочку, дочку... кто похитил у меня дочку?

Отто принялся доказывать, что тут действует закон природы, молодая любовь, которую нельзя осуждать, тем более что пани Люба в скором времени, вероятно, станет матерью.

– Угодники святые!
– простонала Марфа и, поднявшись на дрожащие ноги, молча указала старому немцу на дверь.

"Это в семнадцать-то годков стать матерью! Что же это такое? За что мне такая кара?" - думала Марфа и чувствовала, как леденеет и словно останавливается от нового тяжкого испытания ее сердце...

Как-то раз, усталая и подавленная раздумьем, Марфа долго не могла сомкнуть глаз. За окном лежала темная, беспросветная ночь. До слуха Марфы откуда-то издалека доносились неясные звуки, и она по привычке прислушивалась, как бывало, когда дочка поздно возвращалась домой. И вдруг раздался тихий стук в окошко. Марфа вскочила с кровати и уткнулась лицом в стекло, стараясь разглядеть того, кто так робко постучался. Ничего не разобрав во тьме, она тихо спросила:

– Кто там?

– Марфа Петровна!
– послышался негромкий голос, который показался ей знакомым.

– Кто это?

– Я, откройте.

У Марфы вдруг сильно заколотилось сердце.

– Это ты, Витя?

– Да, я самый.

Звякнула щеколда, со скрипом отворилась дверь, и появившаяся на крыльце Марфа торопливо сказала:

– Проходи, Витя, проходи.

– Не называйте громко моего имени, - предупредил он.

– Хорошо, - ответила Марфа и, впустив гостя в открытую дверь, тотчас восторженно начала приговаривать: - Дорогой ты мой соколик, откуда ты прилетел? Где же ты долго так пропадал?

– Прилетел вот, и не один, - сказала Витя и, обернувшись, поманил кого-то рукой. За Виктором в избу вошел какой-то человек; третий, как успела заметить Марфа, прикрыл калитку и остался на улице.

– Здравствуйте, Марфа Петровна!
– радостным тоном произнес тот, кто вошел вслед за Виктором.

– Да кто же ты такой? Голос знакомый, а чей не пойму. Сейчас я засвечу лампу, - отозвалась Марфа.

– Нет, ни в коем случае, - ответил тот же голос, - поговорим в потемках. Помните такого Горбунова... с черной родинкой под глазом?

– Как же, Сереженька, милый ты мой голубчик, - растроганно произнесла Марфа и уткнулась ему в плечо.

– Успокойся, Марфа Петровна, слышали мы о твоем горе, но до сих пор не верили, думали - все сплетни.

Марфа всхлипнула:

– Лучше бы были сплетни, чем такая правда.

– И как же все это произошло?

Волнуясь, Марфа рассказала о своем несчастье. И несмотря на то что это было именно несчастье, в голосе ее прорывались обида и гнев, хотя говорила она о своей родной дочери.

– Постойте, Марфа Петровна, погодите минуту. А где же вы сами-то были?
– глухо, сдавленным голосом спросил Виктор.

Горбунов резко одернул товарища:

– Что ты говоришь, подумай! От этих бандитов можно всего ожидать. Чем же мать виновата?

– А тем виновата, что не пустила с нами Любу. Если бы пустила - не было бы этой беды...

– Витенька, соколик ты мой, разве я знала, разве могла подумать... с горечью ответила Марфа.

– Просто не хочется верить во всю эту историю, - сказал Горбунов.

– А где она... где Люба сейчас?
– взволнованно спросил Виктор.

– Не знаю, - тяжко вздохнула Марфа.
– Не знаю, Витя, да, сказать по правде, и знать не хочу. Опозорила она и себя, и всю нашу семью. Не знаю про нее больше ничего.

– Мы еще посоветуемся, подумаем, что можно сделать, - сказал Горбунов и перевел разговор на другую тему: - Много ли у вас в деревне немцев?

– Всю школу теперь занимают, а сколько их - не знаю, - ответила Марфа.

– А давно ли они живут у моей мамы?
– переборов себя, спросил Виктор.

– С месяц, не больше, - сказала Марфа и в свою очередь спросила: - А кто тебе об этом сказал-то?

– Добрые люди, Марфа Петровна, - опережая Виктора, пояснил Горбунов и спросил: - Кто бы смог поподробнее рассказать нам о немцах? Может быть, Цыганюк?

– Что вы, он же фашистский холуй! Его теперь водой с ними не разольешь. Ездит по деревням, арестовывает подозрительных. В общем, подлец из подлецов.

– Значит, продался окончательно?

– Да еще как, со всеми потрохами, - сокрушенно сказала Марфа.
– И пьет самогон, как самый последний забулдыга, не уступает Степану Шумову.