Тёмноокий Сурт во плоти. Какой-то демонолог…

«Покусился на мою кровь»…

Великие боги… А ведь когда-то давно он сам предлагал мне приворожить его на крови… И сколько раз я смывала кровь с его раны, когда едва не убила?

За всё время нашего знакомства Джастер никогда не говорил ничего подобного. Он даже в драки лез, невзирая на опасность, не боялся пораниться и совсем не придавал значения «царапинам».

А сейчас за каплю крови устроил такое…

Впрочем, сейчас его кровь совсем не походила на… обычную.

Я только покачала головой, подумав, что Ашу Сирая тайн окружает ещё больше, чем Шута.

Это кем надо быть, чтобы говорить с тёмным богом вот так, на равных? Да ещё чтобы столько неслыханной наглости спустили с рук?

Теперь я понимаю, почему он выгнал всех из храма. Пинок в двери храма и сломанный засов — без сомнения, возмутительный поступок, но это не так оскорбительно для чувств верующих, как вызов самого Сурта в исполнении Джастера…

Да и сам их разговор… Он точно не для посторонних ушей.

Ёзеф тоже это понял, потому и отослал своего помощника. Но тот оказался слишком жадным, за что и поплатился.

«Никто не смеет брать то, что принадлежит мне…»

Ашу Сирай. Айя Ка. Джастер. Шут. Сколько же у него имён? Или это всё прозвища? И какое из них — настоящее? А может, в других странах его знают под совсем другими именами?

И он занимается там совсем другими… хм… делами?

Например, делает оружие? Или, в самом деле, у какого-нибудь короля при дворе «псом» служит или управляющим у богатого торговца…

Ох, Янига, хватит придумывать. Я ведь ничего, совсем ничего не знаю о нём. А того, что знаю, слишком мало, чтобы сочинять новые сказки про «бедного бродягу-музыканта».

Только одно я знаю точно: Джастер не злой. И для меня он самый близкий и дорогой человек в мире.

«Никто меня не остановит. Только я сам».

Поступает, как вздумается? Не знаю, не знаю… Когда-то давно я думала также, но сейчас не сомневалась, что Джастер прекрасно знает, что и зачем делает, и когда нужно остановится.

Даже когда ломает чужие двери.

Приглядевшись, я увидела, что высокие створки, в самом деле, были заперты изнутри на толстый засов, вырезанный из целого бревна. Сейчас обе части засова безобразно щетинились острыми иглами сломанного дерева.

Словно почувствовав мой взгляд, Джастер, не оборачиваясь, поднял руку и щёлкнул пальцами. Обломки засова окутало едва заметное сияние, мелькнули коричневые и золотистые искорки, и не успела я даже вздохнуть, как тёмное дерево стало целым.

И почему-то мне показалось, что Тёмноокому понравилось это извинение.

У самого выхода я решилась оглянуться. На алтаре лежало то, что осталось от неудачливого скелета. Верховный Взывающий стоял перед алтарём на коленях и молился.

Дверь, обычную, для людей, я постаралась закрыть за нами как можно тише.

Конечно, нас ждали. Точнее, не совсем ждали.

Солнце по-прежнему скрывалось за облаками, но после темноты храма даже пасмурный день показался бы солнечным. Когда глаза привыкли к свету, я увидела почти ту самую картину, которую успела себе вообразить.

Несколько десятков людей в чёрных одеждах, за их спинами — стража, а ещё дальше — толпа горожан. Все они стояли на коленях и, судя по шевелящимся губам и поклонам, искренне молились.

Даже тот молодой мастер, которому Шут вручил поводья наших наймаров, истово шептал слова молитвы, не сводя восхищённого и преданного взгляда с громады храма.

Значит, явление Тёмноокого Сурта ощутили даже здесь.

Джастер молча и неслышно шёл к нашим наймарам. Я уж думала, что наше появление так и останется незамеченным, но нет. Люди заканчивали молитву и обращали в нашу сторону недобрые взгляды.

Мастера смерти, которому Шут поручил охранять наших наймаров, судя по его обслюнявленному виду, наймары-таки попробовали на вкус. Но то ли они не были так голодны, как пугал Джастер, то ли сторож им не понравился, парень был цел, хотя и напуган. Впрочем, сейчас, в молитвенном экстазе, он не думал о страхе.

— Ты… — мастер поднялся с колен и вновь обвиняюще ткнул в Джастера пальцем. Чёрные глаза горели праведным гневом. — Ты посмел…

— Справился, молодец, — Шут, не обращая внимания на толпу, подошёл к ошеломлённому такими словами мастеру и забрал у него поводья. — Отпускаю, иди.