— Оно того стоило? — спросил я, рассматривая её лицо: подрагивающие густые черные ресницы и улыбающиеся губы, чуть вспотевший лоб с прыщиками.

Я по-доброму усмехнулся. Мой лягушонок дал отпор наглецу, проучив того раз и навсегда. Дженнифер словно почувствовала мои мысли и распахнула изумрудные глаза, внимательно смотря на меня. Она широко мне улыбнулась, что бывало редко. В её глазах плескалась благодарность напополам с любовью. Я опустил глаза и чуть мотнул головой, не намереваясь так быстро сдаваться. Девушка села и немного виновато посмотрела на меня.

— Но было же весело и у нас есть яблоки, — произнесла Дженнифер и вынула из кармана ароматные фрукты, чуть потерев их о шорты, протянула мне одно.

Этот момент мне щемяще напомнил момент соблазнения Сатаной Евы. Изгнание из рая, нашего с Дженнифер, было неизбежно. Девушка взрослела, а я боялся потерять её внимание и любовь. Я посмотрел на протянутое мне яблоко, поднял взгляд в сверкнувшие зелёные омуты и тяжело вздохнул.

— Змей, — прошептал я, но яблоко взял.

Дженнифер рассмеялась и придвинулась ко мне, положив голову на плечо и обняв руку. Яблоки и вправду были вкусными. Над моей головой светило жаркое солнце, а рядом была моя довольная девочка.

Время полудня клонилось к исходу, и мы быстрым шагом добрались до монастыря через тайный проход и незаметно добрались до комнаты-кельи. Дженнифер ушла в душ, а я остался рассматривать содержимое её стола.

Девушка любила фотографировать, и я подарил на её четырнадцать фотоаппарат, который, воплотившись, обменял у местного фотографа на редкую фотографию времён девятнадцатого века. С тех пор она фотографировала много, и у неё неплохо получалось. Мне нравились её солнечные фото, пронизанные любовью к людям и к этому миру, бывшему к ней жестоким, отобравшим у неё родителей и давшим ей меня, как своё самое худшее проклятие. Я положил фотографии на стол и увидел, что между ним и тумбой застрял альбом. Желая помочь и думая, что он просто запал и Дженнифер не заметила этого, я вытащил его и случайно приоткрыл. И остолбенел. Я видел, что девушка рисовала в нем часто, но я не знал, что моделью для неё был я. Я медленно присел и начал листать. Зарисовки моих эмоций: смех, злость, улыбка, гнев. Тут я нахмурился, а здесь задумался. Печальный, радостный. Руки, плечи, лоб, портупея, ладони… Так красиво и старательно, с такой любовью…

Вдруг я услышал из душа громкий всхлип и истошный крик.

— Сол, — в панике позвала меня Дженнифер и зарыдала, — Сол, я умираю.

Я в растерянности вбежал в душевую и увидел дрожащую, рыдающую девушку, прикрытую занавеской. Мой взгляд воззрился на стекающую в сток кровь. Меня как будто накрыло плотным туманом, кровь стучала в голове: откуда раны, как она могла их получить и где? Поток вопросов в голове, приближающий меня самого к панике. Я начал подходить к занавеске.

— Нет, стой, где стоишь, — надрывно крикнула Джен, ещё сильнее начала дрожать, и её огромные глаза с ужасом и стыдом глядели прямо в душу.

Я смотрел на неё и кровь, боясь пошевелиться.

— Джен, где ты могла получить рану, откуда кровь? — осторожно, успокаивающим голосом проговорил я, понимая, что никому от нашей обоюдной паники не будет хорошо, а мне надо успокоить мою дрожащую от ужаса девочку.

Она покраснела и всхлипнула.

— Оттуда, — прошептала она и вновь зарыдала.

— Т-ш-ш-ш, — я снова потянулся к занавеске, — успокойся, дай мне взглянуть.

— Нет, — вскрикнула Дженнифер истошно, — не подходи.

И снова зарыдала. Я устало вздохнул и беспомощно развёл руками.

— Я не смогу помочь тебе, Джен, если ты мне не дашь к себе приблизиться, моя девочка, — начал я очень ласково и услышал, что девушка начала всхлипывать реже. — Откуда кровь?

— Оттуда, — проговорила она и, испуганно покрасневшая, огромными глазами глядела прямо мне в душу.

— Откуда оттуда? — тихо проговорил я, стараясь не раздражаться на ситуацию, в которой Дженнифер так плохо.

Я увидел вторую волну жгучего смущения Дженнифер, ещё мгновение, и она стала пунцовой. Её рука медленно и робко опустилась к низу живота. У меня глаза полезли на лоб. Вот к такому жизнь и битвы меня точно не готовили. Неужели в этом грёбаном монастыре не нашлось ни одной женщины, которая бы могла рассказать девочке про все эти женские заморочки? Но судьба — злодейка и большая шутница, что вверила мне брошенного ребёнка полностью. И все-таки я вздохнул с облегчением. Это не рана — это физиологично и решалось просто. Сложнее, если Джен начнёт задавать вопросы. Я снова вздохнул.

— Подожди меня, — зачем-то сказал я ей просевшим от волнения, стыда и желания помочь как можно быстрее голосом, как будто она куда-то могла уйти.

Дженнифер кивнула, и я увидел, что моё спокойствие и собранность помогли и ей. Я быстрым шагом вышел из комнаты и, костеря бестолковых монашек, не умеющих объяснить девочкам элементарных вещей, прошёлся по комнатам воспитательниц. Найдя искомое, я вернулся в комнату и подал всё ещё дрожащей девушке необходимые гигиенические средства и чистое белье.

— Там написано, как этим пользоваться, — проговорил я, посмотрев на Дженнифер исподлобья, и вышел, оставшись ждать за дверью.

Я слышал звук воды и всхлипы девушки. А внутри закипала злость оттого, что она была никому не нужна, кроме меня. А этого так мало… Мне так казалось. Я услышал, что она отключила воду и стоит около двери, не решаясь выйти. Вздохнула и робко, не поднимая глаз, вошла в комнату. Я видел, что она дрожала, в глазах копились слезы, горе рвётся из груди. Девушка посмотрела на меня и бесшумно заплакала. Я открыл объятия, и она стремглав оказалась в моих руках. Крепко обнял её, а она рыдала у меня на груди, мелко дрожа. А я успокаивал её, гладя по волосам.