Здесь надо сказать, что сами ангелы почти никогда не спускались, поскольку не считали человечество чем-то достойным внимания. Веками они снисходительно смотрели на то, что происходит внизу, и не сказать, чтобы сильно приглядывались. Наконец у людей появились их машины, но и это не могло заинтересовать крылатых, понимаешь?

Тисонга качает головой. В полумраке глаза Бригадира сверкают — возможно, от отражённого в них света, проникающего из коридоров, но в этот момент ангелу почему-то кажется, что этот свет навсегда поселился в глазах не-ангела… Их лихорадочный блеск напоминает блеск металла, и одновременно — разряды молний, как те, что иногда бьют высоко в атмосфере.

Вспышки этих молний грозят поразить все вокруг — включая ангела, который даже отступает на шаг, но после краткого замешательства возвращается.

Помещение вокруг вдруг начинает казаться ему слишком узким, слишком темным, слишком душным. Фигура Бригадира увеличивается в размерах и даже его тень становится как будто больше. Прислушавшись, Тисонга ощущает гул механизмов где-то в глубине острова. Кажется, он тоже меняется, становясь другим, более настойчивым. Единственное, что остаётся неизменным — это запах. Пахнет землёй и мазутом. И Тисонга думает, что, вполне возможно, эти два запаха существовали здесь всегда — задолго до появления на свет его самого, и за много лет до того, как в эти коридоры вообще ступили первые люди. Тогда, когда эта часть суши ещё была частью нижнего мира…

Здесь крылатый вынужден прервать размышления.

Нижнего мира?

Нет никакого нижнего мира. Нет и никогда не было, все это не более чем фантазии, выдумки, бред сумасшедшего… А все они, включая Бригадира — диссиденты, предатели и заговорщики.

Ангел чувствует, как темнеет в глазах. Или это меркнет электрический свет? Электрический… Похоже, не-ангелы были не такими примитивными, глупыми и ленивыми существами, как их вечно изображали. Вполне возможно, его учителя просто ошибались. Ещё несколько дней назад подобное открытие стало бы для Тисонги равносильным удару, однако сейчас эта мысль приходит спокойно, осознанно, и, кажется, сама по себе.

Ангел вдруг осознает, как жарко здесь, внизу. Возможно, горячий воздух исходит от машин и механизмов острова, но почему-то ангелу чудится, что это сам остров пламенеет изнутри, и, подгоняемый этим пламенем, движется в небесах.

Голос Бригадира звучит как будто издалека.

Тисонга трясёт головой, будто это и в самом деле способно отвести морок, но, разумеется, ничего подобного не происходит. Вместо этого ему кажется, что его мозг бьётся о стенки черепа, и от этого становится только хуже.

Внезапно из помещения позади ангела проникает луч света, и за спиной Бригадира расцветает огненный веер, похожий на пару крыльев. Ржавый корпус машины, куда падает свет, отражает его, попутно окрашивая в красный, жёлтый, изумрудный, нефритовый, бледно-голубой. Сквозь внезапно застилавшую глаза пелену Тисонга видит каждый изгиб этих крыльев, каждое перо, каждый волосок в нем…

Все заканчивается так же внезапно, как началось. Свет меркнет, уступая место серому и грязному, будто помои, сумраку. Остаётся лишь запах сырой земли и мазута, гул машин и тихий, вкрадчивый голос Бригадира. Однако теперь Тисонга не особенно прислушивается. До его слуха доносятся лишь отрывочные фразы.

Они, говорит не-ангел, и раньше пробовали оторваться от земной тверди, и каждый опыт был все более удачным. Парусиновые крылья (как у того летуна, который пытался облететь остров), воздушные шары и летающие змеи, различные аппараты, способные пробыть в воздухе достаточно долго и даже подняться на приличную высоту — каждый опыт заканчивался в той или иной степени удачно или наоборот — неудачно, но все равно с каким-то результатом. И все же небо по-прежнему принадлежало ангелам, которые упорно не хотели обращать на суету внизу никакого внимания. У них даже не было летательных аппаратов. И зачем, спрашивается, что-то подобное тем, у кого пара крыльев за спиной? Представляешь, им даже не приходило в голову, что кто-то может превзойти их в искусстве летать.

Бригадир замолкает. Тисонга смотрит на него, пытаясь понять, что происходит, а затем замечает, как тело бескрылого начинает сотрясаться. Тот беззвучно смеётся, крепко сжав зубы, однако, кажется, что его смех вот-вот вырвется наружу. Так оно и происходит — минуту спустя. Бригадир смеётся в голос, и его смех разносится по тоннелям и переходам Небесного острова, по его узким лазам и укромным местам, по загруженным механизмами помещениям и огромным пустым залам, где могли бы поместиться несколько этажей Башни ремесленников сна. Он несётся — этот громогласный хохот, — пока не перерастает в рокот, навсегда утратив все человеческое. Смех все ещё звучит в ушах Тисонги, когда тот вдруг осознает, что смеётся и сам. Смеётся, и не может остановиться.

Во время войны гибридизация была вынужденной мерой. Благодаря ей можно было спасать жизни, выращивать потерянные конечности, возвращать здоровье. И самое главное — создавать новые, куда более смертоносные виды солдат. Однако даже в военное время воюющие по одну сторону солдаты и гибриды не доверяли друг другу. Первые не знали, чего ожидать от «изменённых» собратьев, вторые не хотели мириться с тем, что их считали чем-то неестественным.

В мирное время эта насторожённость превратилась в откровенную вражду. И хотя новых гибридов не создавали, старые никуда не делись. Кроме тех, кого демонтировали сразу после войны, поскольку в мирное время они представляли бы слишком большую опасность, оставались сотни «неявных» существ, то есть тех, у кого модификации затрагивали лишь небольшую часть тела.