Но сейчас это не было похоже на вторжение чужаков. Братья давно распознали бы плеск весел, запах табака, пота и ржавчины, сопровождавший любую компанию сборщиков. Однако ничего этого не было. Фонарь просто существовал сам по себе, и он не висел в воздухе, закреплённый на мачте на носу лодки, а как будто лежал на поверхности воды. Неожиданная находка? Металл, который светиться ярче остальных? И тогда братья решили подплыть ближе.

Все здесь напоминало о войне. Не только старый металл — искорёженный, ржавый, обгоревший, но и сам ландшафт. Местность здесь до сих пор напоминала поле боя: изрытая, перепаханная земля. Безмолвие этого края было притворным, как и его мнимая безжизненность. В обманчивости последнего легко было убедится, просто ступив на случайную кочку или потревожив очередной островок суши среди океана ржавой воды. Один неверный шаг — и из-под ног во все стороны начинали ползти, бежать и прыгать многочисленные живые существа.

Разрушение обернулось гибелью для машин и отдельных механизмов, но как известно, любая смерть — это начало новой жизни. И неслучайно она появилась именно в болотах Тантарона — в месте, где много лет назад смерть торжествовала. Казалось, отзвуки её поступи до сих пор разносятся в здешнем воздухе. Её символы читаются в рисунке деревьев, в расположении валунов… И в стонах призраков. Не тех призраков, которых так боялся Мельпомен или трое братьев. Эти призраки брели по земле словно живые, тянули руки к небу в надежде почувствовать немного согревающего тепла светила, но ничего не получали.

Между всеми призраками есть нечто общее, и это общее — желание жить. В этом призраки похожи на людей. И может быть даже больше, чем люди — друг на друга.

***

Разрушение уничтожило почти все механизмы. Некоторые из них погибли мгновенно, другие умирали долго и мучительно, словно и в самом деле были живы, и не хотели с этой жизнью расставаться. Таковой была и сущность, возникшая в болотах Тантарона, там, где, казалось бы, ничего появиться не может, а все лишь доживает свой век.

Направляемая желанием быть, она стала идеальным воплощением… Нет, пока ещё не разума, но чистой воли. Именно её и повстречал Мельпомен. То, что случилось дальше — кровь, смерть, распадающееся на фрагменты тело — было лишь закономерным проявлением этой воли.

Мельпомен перестал существовать, как и сам меняющийся фрактал, по воле которого он погиб.

Отныне конструкт больше не был механизмом, а то, что осталось от тела сборщика сока, стало строительным материалом… для чего-то нового. Недаром Мельпомену представлялось, будто он смотрит на содержимое сосуда, которое само стало сосудом.

Изменчивая форма — неопределённость. Движение — сама жизнь.

Ничего из этого не пришло в голову малограмотному обитателю болот. Все, что он знал, это то, как надёжнее ставить ходули, чтобы не погрузиться в трясину и в каком месте резать ствол тростника, чтобы обильнее потёк сок.

Тем временем сущность давно заприметила его. Неизвестно, был ли пойман ею кто-то ещё. Наверняка да, поскольку в здешних болотах хватало рыбы, лягушек и другой мелкой живности. Наверняка непостоянство выбранной формы было вызвано не только бесконечным желанием сущности преображаться и видоизменяться, но неумением определиться.

В природе не бывает так, чтобы что-нибудь исчезло, а на его месте не возникло нечто новое. Даже Мельпомен знал, что если погибнут, к примеру, молохи, которых он ненавидел всем сердцем, то на болотах станет слишком много мелкой живности, питающейся насекомыми. Количество насекомых, напротив, уменьшится, ведь теперь на них будут вести охоту гораздо больше особей, а значит, некому будет опылять растения. Что станет в таком случае с тростником, он не знал, но предполагал разные, в основном не самые оптимистичные варианты. И ещё он считал, что жизнь выбирает самые неожиданные пути.

Например, однажды он вырезал из дерева палку, заточил её и использовал в качестве копья. А некоторое время спустя заметил, что на этой палке, там, где её чаще всего касалась рука, проросла крохотная веточка. Веточку он обломал, зато навсегда заполнил этот случай — главным образом потому, что он хорошо иллюстрировал давнюю мудрость: никогда не знаешь, где подстерегают неожиданности.

Всё изменилось, когда погиб Мельпомен. Его разум и опыт стали частью нового нечто. Даже тело, распавшись на части, словно было сложено из игральных кубиков, и то получило новое рождение, частично влившись в новую структуру. Так, одна из невообразимо ассиметричных фигур, которые ещё недавно демонстрировались самому Мельпомену, получила его правый глаз, несколько пальцев руки и щеголяла балансирующей на тонком жгуте человеческой печенью — тёмной и влажной.

Механическое и одновременно живое. Спустя несколько часов после гибели Мельпомена из воды поднялось нечто бесформенное.

Строгие математические черты, которые наблюдал Мельпомен — наследие механической части, составляли контраст с органикой. У любого, кто был в состоянии взглянуть на это и не сойти с ума, оно вызвало бы мысли о чём-то нелепом и случайном.

Но таких наблюдателей не нашлось. А может, Мельпомен и вовсе был единственным свидетелем рождения чего-то нового? Эта тайна, как и все прочие, погибла вместе с ним.