— Он, конечно, очень необычный человек, — в конце концов призналась Бретт.

У Лилиан был свой ответ. Она показала два кольца, которые все еще носила на левой руке. Она надеялась, что этого не случится. Лилиан видела, как мужественно перенесла Бретт отказ матери от нее и решила посвятить свою жизнь Бретт, дать ей любовь и, по возможности, заменить ей мать. Она была свидетельницей переживаний Бретт, которые та испытала в Париже, а потом здесь, с Дэвидом.

Она не поняла, что произошло между ними — когда то, что было верным, оказалось неверным. Ей хотелось, чтобы Бретт дождалась своей любви, взаимной, всепоглощающей. Но Бретт остановилась на первом, кто сделал ей предложение. После всех разочарований и предательств ей хотелось доказать всему миру, что она достойна чьего-то волеизъявления.

Они закончили кофе в вакууме непроизносимого общепринятого красного знака «не лезь». Потом Бретт поднялась наверх, чтобы приготовиться к отъезду.

Лилиан стояла в дверях; ледяной холод быстро наполнял вестибюль.

— Ты только помни всегда, что я очень тебя люблю, дитя мое, — крикнула она вслед Бретт.

Бретт приехала домой и нашла, что Джефри переселился в комнату на пятом этаже, которую переделал под свой кабинет. Она прошла в студию, забрала кипу европейских журналов, скопившихся за время праздников, и отнесла их в гостиную. Уже темнело, она включила свет и устроилась на софе. Пролистывая журналы, делала пометки на будущее, но мысли о Джефри не оставляли ее: «Мы еще не женаты и трех месяцев. Это время, когда каждый вправе говорить обо всем».

В течение первых двух недель после их возвращения из Парижа Джефри был нежным, любящим и романтичным. Он удивил ее, купив линзы, о которых она вскользь упомянула. Однажды, в первых числах ноября, во время съемок рассыльный привез ей огромный букет тропических цветов. Он вставил в красивые рамы ранние работы тети Лилиан и повесил их на стену ее спальни так, чтобы, просыпаясь каждое утро, она видела знакомые пейзажи. Его ухаживание в постели было нерешительным, почти беспомощным, и она объясняла это тем, что он только пытается изучить, что ей приятно.

Но теперь он стал отдаляться. Она попыталась прозондировать почву, задавать вопросы, показывая, что обеспокоена и хочет знать, что волнует его.

— «Ларсен Энтерпрайсиз» — огромная компания. Ты должна понимать это, так как все в один прекрасный день будет принадлежать тебе. Я забочусь о твоем бизнесе, — отвечал он.

«Я так хочу полюбить тебя. Я действительно этого хочу», — подумала она, когда Джефри большими шагами вошел в гостиную.

— Ты готова? У нас заказ на восемь. Джефри успел принять душ и сменить вельветовые брюки и твидовый пиджак на серый с черным блайзер, черный кашемировый свитер с высоким воротом и фланелевые слаксы.

Они обедали в ресторанах почти каждый вечер. Джефри не умел готовить, и хотя благодаря Дэвиду навыки Бретт на кухне значительно возросли, он заявил, что не любит в доме запахов еды, которые всю ночь потом будут напоминать ему об обеде. Джефри вообще появлялся на кухне крайне редко и только для того, чтобы налить стакан воды.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — сказал Джефри и нежно поцеловал ее в щеку, помогая надеть пальто.

Машина с водителем ждала их у входа. Когда они тронулись к «Манхэттен Кафе» на Первой авеню, Бретт подумала: «В этом и заключается богатство». Не потому, что когда-либо бывала без средств: она просто до сих пор не прочувствовала тех преимуществ и привилегий, которые оно дает, хотя и была окружена ими с детства.

Как только Джефри переселился в ее дом, он предложил нанять прислугу. Он настаивал, чтобы уборщица, приходившая дважды в неделю, была постоянной. Они сошлись на экономке, которая будет приходить ежедневно. Однако Джефри постоянно обнаруживал ее недоделки и выражал свое неудовольствие так часто, что женщина уволилась, и пришлось искать другую.

Сидя в центре просторного обитого панелями из красного дерева зале ресторана за столом, накрытым тяжелой накрахмаленной скатертью, Джефри постоянно кивал своим знакомым. Во время еды они добродушно подтрунивали друг над другом.

Вечером в своей гостиной, потягивая коньяк, они обсуждали встреченных на обеде знакомых и однообразие их жизни. После этого они разошлись ко сну. Джефри пользовался ванной для гостей внизу, в холле, объясняя это тем, что ее ванная покрыта розовым кафелем и переполнена парфюмерными запахами, раздражающими его.

Вернувшись в спальню в темно-синей шелковой пижаме, он сел на край постели и взял Бретт за руку.

— Дорогая, я хочу, чтобы ты изменила свое мнение. Подумай, как много радости привнесли дети в семью твоих друзей Джо и Элизабет.

— Джефри, нам обязательно говорить об этом всякий раз, как мы ложимся в постель? — устало спросила Бретт.

Тоненькая лямка ее ночной сорочки соскользнула с плеча, и она поправила ее.

— Дело в том, что я не очень молод, Бретт, а человек хочет оставить что-то на земле после себя.

— Джефри, ты говоришь так, будто одной ногой стоишь уже в могиле. Тебе только сорок один, а мне двадцать пять. Думаю, что мы упустили не слишком много времени. Давай поживем года два. Моя карьера снова пошла в гору, и я не хочу терять это. Нет, только не теперь.