Его отец проявлял живость или интерес только когда шел в подземелье. Иногда он часами стоял у двери камеры в Черных Стенах и наблюдал, что происходит с пленной женщиной. Время от времени он подзывал к себе надзирателя и приказывал ему сделать с ней что-то еще.

Король был одержим ею. Что-то глубокое и первобытное внутри него питалось болью этой женщины.

Но Леофрик знал, что это неправильно. Как иначе объяснить, почему, покинув темницу, бледный и покрытый потом король бежал в часовню и часами стоял на коленях на каменном полу перед алтарем?

Леофрик часто находил его в Черных Стенах. Он стоял в тени, дрожа от шока и смятения, и смотрел, как его отец, король Меркурии, заглядывает в дверь камеры, словно похотливый мальчишка, заглядывающий в комнату леди.

Когда он пытался увести отца, на него не обращали внимания. Или отсылали прочь.

Леофрик тоже был одержим — стремительным грехопадением своего отца. Его собственное горе было вытеснено тревогой и бессилием. Он не знал, что можно сделать, чтобы вернуть отца к жизни.

А епископ? Человек, на которого король возлагал самое большое доверие, который мог бы облегчить его сердце и ум? Он проводил большую часть своих дней в камере с пленницей, под видом «наблюдения» за теми муками, которым они подвергали ее.

Леофрик, который сам был грешником и знал много способов удовлетворить похоть, понимал, какие именно страсти движут епископом, наблюдающим за страданиями женщины. Он был болезненно зачарован ей и уж точно был не в состоянии дать совет или утешить короля, который, впрочем, не искал ни совета, ни утешения.

Ну а если бы епископ излечился от своей порочной страсти и исполнил свой долг перед королем? Нет, Леофрик не верил, что отцу помогли бы молитвы, даже если бы они длились день и ночь. И ничто не помогло бы осознать ему ужас происходящего в Черных Стенах.

Леофрик приходил в ужас от того, что они делали с этой женщиной. Никогда в своей жизни он не видел, чтобы с заключенными так обращались. Даже те двое мужчин, что содержались здесь раньше, не испытывали таких мук, а ведь для них пытка была не просто пыткой. У их мучений была цель. Осознание или исправление — но была цель и, следовательно, конец.

Если целью мук, которые испытывала эта женщина, было исцеление разбитого сердца короля, излечение его от горя, то выбор метода был неверным. С каждым днем король все больше, все глубже погружался в черный омут печали, такой тяжелой, что это лишало его разума.

И эта женщина — Леофрик не видел никого похожего на нее. Что бы они ни делали с ней, как бы ни мучили, она молчала. Он видел это сам, хотя редко заглядывал в то окошко в ее камере.

Он не мог себя заставить смотреть на это долго. Но не нужно было видеть, чтобы знать. Черные Стены отражали эхо ударов хлыста, прута или плетки с девятью хвостами, кряхтение насилующих ее мужчин — но женщина молчала. Мужчины обсуждали это, они были разочарованы своей неспособностью заставить ее кричать, и каждый раз пытались сделать что-то, что могло бы сломить ее стальную решимость.

Только когда женщина лишалась чувств, она стонала. Когда теряла сознание под пыткой или когда ее оставляли в камере, и она засыпала — да, тогда она стонала.

Однажды Леофрик заглянул к ней, когда она спала. Темнота в камере была почти непроницаемой, но ему было достаточно. От звуков, которые она издавала во сне, ему становилось плохо, он чувствовал злость и восхищение и даже что-то большее.

Благоговение. Он почувствовал благоговение.

Эта женщина перенесла так много и не потеряла своей внутренней силы. В звуках, которые она издавала, Леофрик слышал огромное страдание, сильнейшую агонию. Боль, которая сломила бы самых сильных людей его мира. Сломила бы и его самого.

Но когда женщина просыпалась, она всегда молчала, во всяком случае, пока могла сжимать зубы.

Они больше не связывали ее — через несколько недель она уже не могла бороться. Тело отказывало ей. Но воля — никогда.

Леофрик никогда не знал никого, будь то мужчина или женщина, обладающего такой силой воли. Сломить ее, такое же создание бога, как и они все, казалось самым тяжким грехом. Женщина не сделала — и не могла сделать с Дредой того, за что ее наказывали. Она расплачивалась за чужое преступление.

Да, эта женщина была его врагом, варваром, безбожницей, она была в войске, которое захватило город и убило много людей, так что она не была невинной. Она была побежденным врагом. Она заслуживала смерти, а не мук, не бесконечного страдания.

После нескольких недель молчаливого ожидания — и наблюдения за тем, как его отец падает в бездну безумия, а епископ всячески этому способствует — Леофрик спустился в Черные Стены.

Он ожидал увидеть там отца — и не нашел его, но прежде чем успел повернуться и уйти в часовню, дверь камеры пыток открылась, и оттуда вышел отец Франциск. За ним следовал тюремный надзиратель, а затем палач, в чьи обязанности, конечно же, входили далеко не только обезглавливание и повешение.