Но вскоре Астрид начала даже чувствовать облегчение, когда они приходили. Их насилие был наименьшим из мук.

Когда они не издевались над ней, они держали ее связанной в черной тихой камере. Они давали ей воду, выливая ее на лицо, и еду, запихивая в рот маленькие кусочки хлеба, раз в день, как она догадалась, после того, как с развлечениями были покончено.

Они разговаривали, но почти никогда не обращались к ней и не ждали, что она ответит. Она не понимала их речь, но понимала их цель. Их единственной целью было причинить ей боль, как можно более сильную, но не убивая ее. Это быстро стало очевидным.

Они хотели, чтобы она страдала, и они хотели, чтобы она страдала до тех пор, пока им это не надоест.

Иногда окно в двери открывалось. Астрид знала, что кто-то наблюдает за ней, кто-то, кроме священника, который всегда наблюдал за ней. Однако она могла видеть только темноту.

Они делали с ней много всего, и Астрид понятия не имела, как долго все это продлится.

Иногда, после того как мужчины покидали камеру, в нее входил другой мужчина, всегда один и тот же. Мужчина и священник, который всегда его сопровождал. И это было хуже всего. Этот мужчина, одетый во все черное, знал способы причинить боль, которые произвели бы на Астрид впечатление, конечно, если бы она стояла рядом с ним, а не лежала перед ним обнаженная.

У него было что-то вроде плети, сделанной из множества хвостов из мягкой кожи. На конце каждого хвоста был металлический крючок. Человек в черном поднимал руку и наносил удар, и металлические колючки рвали ее кожу, иногда на груди, иногда на спине. Снова, снова и снова он наносил удары, и Астрид чувствовала, как кровь течет по ней ручьем. Затем он втирал в раны что-то вроде мази, которая превращала ее плоть в огонь.

Человек в черном мог хлестать ее несколько дней подряд, и каждый удар по уже опустошенной плоти все глубже погружал ее в бездну боли.

Еще была длинная тонкая металлическая нить. Иногда Астрид привязывали лицом вниз к столу, и эта нить пела на ее плоти. Иногда этой нитью били ей по подошвам ног.

Это была самая страшная боль, если не считать еще одной.

Самой худшей мукой было, когда они подвешивали ее за запястья в железных кандалах и уходили. Они оставляли ее там на бесконечную вечность. Астрид висела над полом, и каждая ее рана, каждая мышца, каждый сустав, кричали в агонии. Раны, которые уже затягивались, вскрывались снова.

Астрид знала, что если она сломается, то только тогда, когда будет висеть в цепях. Это было время, когда ее разум не мог отрешиться от боли, и мог только кричать и чувствовать каждый ее миг.

Она пыталась вспомнить Леифа и Вали. Хотя Астрид больше не могла отмечать время — слишком много времени она проводила без сознания, а когда ей было больно, она слишком старалась отвлечься, — она уверяла себя, что прошло немного времени. Боль и одиночество делали время бесконечным. Она вспомнила ту бесконечную ночь в лесу, когда часы казались годами, и сказала себе, что когда будет свободна, это время окажется лишь мгновением в ее жизни.

Леиф и Вали обязательно придут за ней. Если бы они могли, они бы уже пришли. А если они не смогут, если их убьют, тогда она увидит их в Валгалле, когда умрет с честью. Главное, чтобы она сама не сломалась.

Когда она была юна, и у нее только-только появилась первая кровь, ярл Эйк казнил предателя. Этот человек был доблестным воином и предводителем союзного народа. Его очень любили в своем владении, да и в Гетланде тоже — до его предательства. Чтобы отдать ему честь, Эйк приказал казнить его через Кровавого Орла (прим. — несмотря на то, что казнь описывается во многих художественных источниках, ее реальное применение ставится под сомнение. Современные историки считают, что таким образом викинги уродовали тела уже умерших врагов).

При таком способе казни спину осужденного вскрывали острым лезвием. Затем его ребра отделяли от позвоночника и выворачивали наружу, а легкие вытаскивали. Казненный мучительно умирал, пока его легкие пытались наполниться воздухом. Это был мучительный и кровавый способ, и человек, который смог бы выдержать такую казнь, не закричав, сохранил бы свою честь и свое место в Валгалле.

Тот мужчина даже не вздрогнул. Астрид, стоя между матерью и отцом, внимательно наблюдала за его лицом, выискивая любые признаки того, что он чувствует боль. Но он только изредка надолго закрывал глаза. Когда его легкие наконец сдались, он просто опустил голову. Тело даже не обвисло.

Для Астрид это было воплощением достойной смерти. И пусть этот воин предал своего друга, никто никогда не смог бы сказать, что он не был доблестным и храбрым.

Если человек способен выдержать такую сильную боль, то, сказала себе Астрид, выдержать те мелочи, которые придумали эти невежественные христиане, она уж точно сможет.

Поэтому она никогда не кричала. Настоящая Дева-защитница не кричит от боли.

Когда они приходили, чтобы взять ее, она отчаянно боролась, но все же с каждым днем у нее оставалось все меньше сил для борьбы. Она была слаба и больна. Раны начали гнить, и тело отказывало ей. Она не сможет бороться вечно.