Король стоял на коленях в конце прохода, перед алтарем, под золотым распятием. На нем были только бриджи и льняная туника, камзола не было. Его серебристо-седые волосы растрепались. Он вполне мог показаться крестьянином, зашедшим сюда по ошибке.

Леофрик омыл руки в купели и пошел по проходу, топая по каменному полу, и его шаги эхом отдавались в святилище с высоким потолком.

Король не подал виду, что заметил чье-то присутствие. Подойдя к алтарю, Леофрик преклонил колени, а затем опустился на колени рядом с отцом. Он не произнес ни слова, только сложил руки и попытался помолиться.

Поначалу слова не приходили ему в голову, но когда его мысли закружились вокруг их бед, горя, гнева, мести, ужаса, он понял, что молится. Он открыл свой разум и ждал, когда же до него дойдут слова, которые помогут его отцу понять.

Леофрик не хотел, чтобы эта женщина умерла. Он знал, что это было бы самым разумным решением: сказать отцу, что нужно поступить с ней, как с вражеским воином, лишить ее головы. Это было правильное решение. Ее страдания закончатся, месть свершится, и они снова смогут вернуться к жизни.

Но он не хотел, чтобы она умерла. Стоя на коленях рядом с отцом, Леофрик понял эту истину — он хотел спасти ее.

Почему? Леофрик не знал. Как? Но он и этого не знал. Конечно, это было безнадежно. Ничто не заставит короля спасти жизнь женщины, которую он мучил больше месяца. Да и зачем? Ее народ ушел, и они больше не нуждались в сведениях о них. И она не могла говорить на их языке, так что даже если бы что-то знала, не смогла бы им сказать.

Тем не менее, мысль, что поднялась в нем, та, что росла, пока не заставила замолчать все остальные, была о том, что он хочет, чтобы эта женщина жила. Освободилась из Черных Стен, снова стала той сильной, могучей женщиной, которой была.

Это было глупо. Это было безумие.

Король тяжело вздохнул и встал. Леофрик тоже встал. Отец посмотрел на него усталыми глазами.

Человек перед ним был сломлен горем, и Леофрику было больно видеть это.

— Отец, я хотел бы поговорить с тобой, если можно.

Король склонил голову, и Леофрик принял это за разрешение продолжать.

— Я хотел бы поговорить о плененной женщине. Я думаю, она может быть полезна. — Эти слова были произнесены быстро, и он произнес их сразу же, как только они пришли ему в голову. Словно сам Бог пришел на помощь. — Она была лидером среди своего народа. Она знает их обычаи. Она — настоящий воин. Она может объяснить нам, как они сражаются.

— Мы прогнали их, — сказал король, но Леофрику показалось, что он заметил в его глазах проблеск интереса. — И она ничего не говорит. Она никогда не говорит. Она никогда не кричит. Я не понимаю, почему она не кричит.

Не обратив на лепет отца внимания, Леофрик продолжил:

— А если они вернутся? Может, она научится говорить с нами и подготовит нас?

Король моргнул.

— Она — варвар. Животное.

Он не собирался сдаваться.

Леофрик вдруг понял, что король был готов к подобному разговору. Возможно, он и сам искал выход из этого круга. Что-то такое, чего не мог видеть из-за слабости своей отчаявшейся души.

Леофрик со злостью подумал о епископе — или мысли снова были направлены выше? Душа короля должна была быть первой заботой епископа, и он позволил ей угасать, пока удовлетворял свою извращенную похоть. Любой из младших священников королевства был бы лучшим проводником и стражем для души короля.

— Отец, она не животное. Она — женщина, язычница или нет. Она — дитя Бога, как и все мы. И она достаточно умна, чтобы руководить и сражаться. Она достаточно сильна, чтобы выжить. Ее можно научить.

Отвернувшись от него, король посмотрел на золотое распятие.

— Я велел сделать это распятие, чтобы я и твоя мать могли обвенчаться под ним. Ей оно не нравилось. Мы были женаты уже много лет, у нас родилось два сына, прежде чем она сказала мне, что Господь вряд ли хотел бы, чтобы его отливали из золота. Плотнику бы подошло дерево, сказала она (прим. — в Библии говорится о том, что отец Иисуса, Иосиф, был плотником, и часть исследователей считает, что и сам Иисус мог заниматься плотницким делом). Но она не хотела его снимать, потому что мы дали друг другу клятвы под этим распятием. — Он подошел к алтарю и провел ладонями по его гладкой поверхности. — Дреда была последним, что осталось у меня в память о ней.

— Не последним, отец. — Леофрик шагнул ближе и положил руку на плечо отца. — Она живет в Эдрике и во мне. Она живет в твоем сердце. Она живет в нашей любви. Дреда тоже там. Здесь. С нами. — Он положил руку себе на грудь, на сердце. — Маме не понравилось бы то, что мы делаем в Черных Стенах.

После долгого напряженного молчания король кивнул.

— Ей бы не понравилось. — Он снова повернулся к сыну, и Леофрик с облегчением увидел, как в глубине его глаз вспыхнула жизнь. — То есть ты хочешь, чтобы я освободил ее?