Два человека открыли дверь. Один – надзиратель, а другой – молодой офицер, который сурово посмотрел на задержанных:

– Кто тут кричит?

– Я! Мы не хотим умереть раздавленными и запертыми в этой норе!

– Отлично. Освободи его, отведи наверх и дай работу. А ты? – Офицер нацелился на Хуана. Как два клинка скрестились их взгляды. – А ты не кричишь? Не протестуешь? Не боишься умереть здесь, как крыса?

– Я не боюсь ничего. Освобождайте, если хотите!

– Я могу проехаться тебе по морде за наглость! Но не буду, освободи его. Жаль терять такие руки, когда наверху не хватает рабочих сил. Делай работу, пока не окочуришься, а если он сделает что-нибудь тебе, застрели, и позаботься об охране, потому что отвечаешь жизнью за него.

Наконец упали кандалы с Хуана. Секунду тот растирал онемевшие руки, посиневшие запястья. Вдруг жесткий удар моря прошелся по люкам, омывая погреба. «Галион» задрожал, словно раскололся пополам, все в страхе растянулись, поскользнувшись на узких железных лестницах, затапливаемых с каждым ударом волн. Хуан взбирался последним, неся Колибри, как груз. Он вдыхал полными легкими; вода разозлила его, хлестала по лицу. Вцепившись в люк, он увидел наконец палубу, смываемую волнами. Горой вздымалась мощная волна, яростно свистел ураган, небо почернело, бешено раскачивающиеся фонари едва светили.

– Человек в воде! – крикнул взволнованный голос моряка. – Капитан, капитан!

– Капитан ранен! – сообщил офицер. И крикнул: – Рулевой, рулевой!

– Рулевой в воде! – сообщил отдаленный голос.

Вопреки яростной стихии, Хуан, цепляясь за выступы, веревки, доски, продвигался вперед, защищая дрожавшего мальчика рядом, сопротивляясь напасти волн, грозивших утащить его. К командному пункту его привел инстинкт, который был сильнее воли. Человек с разбитой головой лежал возле штурвала. Офицер склонился над раненым, а затем поднял взгляд на подошедшего человека и спросил:

– Что вы здесь делаете?

– А вы что делаете? Беритесь за штурвал. Здесь рядом скалы. Мы вот-вот ударимся о них! Не видите? Мы скоро пойдем ко дну!

– Я знаю, но я не лоцман! – отчаялся офицер. – Возьмитесь вы за штурвал! Сделайте что-нибудь!

– Пусть заведут двигатели!

– Они уже не работают. Во всех котлах вода!

– А паруса?

– Я не моряк и ничего не знаю. Все, кто знали, погибли. Я даже не знаю, где мы находимся!

Руки Хуана схватили штурвал, уводя корабль от неминуемого толчка. Глаза посмотрели на мрачный горизонт, затем метнулись на бортовой журнал над головой, и он принял молниеносное решение:

– Соберите всех, кто может работать! Пусть откроют все люки, пусть откачивают воду! – и крикнул среди грохота бури: – Сегундо, Угорь, Мартин! Где вы? Сюда, скорее!

– Мы здесь, капитан! – ответил появившийся Сегундо.

– Поднимите маленький парус у носа! Установите его, осторожнее на ветру! Нужно взять другой курс, хоть и бешеная буря! Сегундо, возьми командование на парусах. Мартин, ты на насосах. Вычерпывать воду!

Словно дельфин, «Галион» прыгал на волнах; словно акула, он избегал ударов ветра, несущих его на грозные скалы. Ураганный ветер кружился над единственным парусом на носу корабля, давая ему огромные силы, молния сверкнула в мрачных тучах, освещая фиолетовым светом человека у штурвала.

– Сожалею всей душой, Моника, но порт закрыт из-за бури и нет разрешения кораблям выходить в море.

– О! А корабль с Хуаном? – с нескрываемым волнением спросила Моника.

– Ну, представь себе. Если они поторопились, то не попали в непогоду.

– А если не добрались до Мартиники, если эта буря застала их в море?

– Тогда печально, но не стоит волноваться. Полагаю, Хуан не боится непогоды.

– Хуан не боится никого и ничего! – воскликнула Моника.

– Хорошо, да восхвалим Хуана! – нетерпеливо заметил Ренато. – Еще одна причина, чтобы тебя успокоить. В конце концов, все сводится к паре дней задержки.

– Пусть Хуан будет в тюрьме, да?

– Естественно, ведь он задержан, и его дело рассматривается судом, но не раздражайся так, ведь Хуан не впервые в тюрьме. Я сам вытащил его оттуда, а эти дни заточения, которых он избежал по моей доброй воле, не представляют собой ничего особенного, а он только заплатит мне долг.

– Ты освободил его из тюрьмы?

– Да. Почему ты так удивляешься? Я питал к Хуану прекрасное чувство. Любил его с детства, несмотря на волю матери и неблагоприятные обстоятельства, и в той поездке во Францию я стоял на борту, опираясь на ограждение, смотрел на родную землю, уплывал прочь и думал только о Хуане. У меня было только одно желание и непоколебимое решение – вернуться и найти его, чтобы разделить с ним свое состояние, чтобы он стал мне настоящим братом.

– Ты хотел этого, Ренато?

– Хотел и всей душой стремился к этому. Если вспомнишь первые дни, когда он появился в Кампо Реаль, то найдешь доказательства моим словам. С какой радостью, надеждой, с каким чистым чувством справедливости и братства я хотел в тогда сжать его в объятьях и дать ему все, в чем жизнь ему отказала! Но это все равно что пригреть змею, погладить голой рукой скорпиона, потому что в нем есть лишь ярость, ненависть, и мне пришлось признать правоту матери, которая много раз говорила: «Ренато, остерегайся Хуана, от него можно ждать только бед».