Шрифт:
– Она сама ее вручила! – живо исправил Ренато.
– Конечно, сынок, но волнение матери естественно, как и волнение сестры.
София оглядела на сына, пробежала взглядом по просторной спальне, неряшливой и беспорядочной, задерживаясь на столике со спиртным, и повернулась к лицу молодого Д'Отремон, упрекая:
– Вижу, ты действительно много выпил, Ренато. Тебе лучше привести себя в порядок и успокоиться, и ты тоже успокойся, Айме. Больше не плачь. Ничего не случится. Нет роз без шипов, нет неба без бури. Не нужно придавать значение ссорам молодоженов. Боюсь, мы ничего не можем поделать. Пойдем в мою комнату, Айме.
«Люцифер» почти сменил курс, вышел с рейда через узкий пролив и набирал скорость, проскакивая меж подводных камней, бросая вызов свободным стихиям. Хуан уверенно держал штурвал, яркий луч молнии осветил его с ног до головы. Буря стихла, далекий берег остался позади. Среди мачт продвигалась маленькая и темная фигурка, наклоняясь от резких кренов корабля.
– Капитан, там новая хозяйка?
– Да, Колибри, там за дверью, – кивнул Хуан, явно в дурном настроении. – Женщины мешают на палубе, когда буря. Ладно, они мешают всегда, а когда буря, тем более. Помни об этом, когда станешь управлять кораблем.
– Но хозяйка, капитан. Сегундо сказал, что она больна.
– Скажи Сегундо, чтобы следил за языком!
– Вы не позволите мне взглянуть на нее, капитан? Позаботиться о ней? Да, дорогой капитан, дайте мне зайти. Ради вашей матери…
Умоляя, Колибри обнял ногу Хуана, и на миг мужественная голова наклонилась и посмотрела на мальчика, в чьих глазах блестели слезы. Затем он посмотрел на туманный темный горизонт с нависшими облаками, на море, поднимавшееся над горами. Яростно лил дождь; весь этот варварский спектакль бури едва освещался бледной вспышкой двух отдаленных молний. Хрупкое судно скрипело, содрогалось от киля до верха бизань-мачты, сопротивляясь бури, погружаясь, как нож, в соленую плоть моря. Точно также сердце Хуана Дьявола чувствовало и сопротивлялось всем стихиям, обществу, жизни. Как горькая пена хлестала по губам, так горечь просачивалась из души; как над кораблем довлела опасность, так и над ним довлели напряженные мысли и намерения. Он ненавидел и хотел ненавидеть еще больше; его душила ярость, и он хотел, чтобы ярость стала глубже, как воды океана. Он хотел сделать ненависть бесконечной и вознести ее также высоко, как ненависть этого мира отвергала его. Колени ощущали горячее дыхание негритенка, сознания достиг наивный и умоляющий голос, как и образ белой женщины, которая лежала, как мертвая, на досках, такая беззащитная и несчастная, как и этот мальчишка, чьей жизнью от мог распорядиться одним словом; сочувствуя и одновременно сердясь, он сказал:
– Возьми ключи, заходи и оставь меня в покое!
Маленькие ручки сначала робко прикоснулись к горячим рукам, изнуренным лихорадкой, лежащим вдоль неподвижного тела, и тревожно задрожали. Взгляд Колибри пробежал по тонкой обморочной фигуре. Большие глаза изучали фиолетовые круги под глазами с густыми ресницами. Приоткрывшиеся иссохшие губы прерывисто дышали.
– Хозяйка, сеньорита Моника. Вам плохо? Очень плохо? У вас болит голова?
– Нет, не трогай меня. Убей меня, убей! – бредила Моника, слабо двигаясь и жалобно стонала: – Нет, только не это. Отпусти меня, отпусти. Оставь меня! – Слабое тело отчаянно двигалось и руки простерлись в воздух, отталкивая воображаемое тело. – Сначала я умру, сначала умру! Сначала убей меня! Нет, нет! Нет, о…
Вся она крутилась, будто боролась; руки отчаянно сопротивлялись, терзая темное платье. Колибри, ужаснувшись, подошел к двери, куда вошла крепкая мужская фигура, и взволнованно объяснил:
– Она больна, капитан. Ей плохо. Да, капитан, да. Именно так. У нее лихорадка, чума, болезнь. Наверно она подхватила тропическую лихорадку в хижинах. Скверно, что она лечила!
– О чем ты говоришь?
– У нее то же, что у тех больных. Они также двигались и кричали. И она умрет, как те люди. Доктор сказал, что лихорадка сжигает кровь.
– Что ты знаешь, шарлатан? – сердито возразил Хуан.
– Я знаю, капитан! Я ходил с ней туда и помогал. Они точно также лежали, с таким же лицом, и говорили, как безумные. И эта дрожь. Посмотрите! Посмотрите!
Хуан медленно приблизился. Нахмурив брови, он смотрел на красивое и дрожащее тело женщины. Ее лицо каждую секунду менялось, с губ слетали слова навязчивой идеи:
– Нет, я не буду твоей. Не буду, даже если убьешь меня! Убей, сначала убей меня, убей сразу, Хуан Дьявол! Злой! Бог тебя накажет. Должен наказать!
– Уходи, Колибри, оставь меня!
– Да, капитан. Мы ничего не дадим ей? Лекарство, средство. Она с ложки давала мужчинам лекарство из бутылочек с белой бумагой, которые привезли из города, и эти белые бутылочки были в ящиках, стоявших перед входом. Ах, да, знаю! Тряпки с уксусом. А еще приходил доктор, чтобы осмотреть их, капитан. Кто же ее осмотрит?
Хуан подошел к двери тесной каюты, посмотрел на темную массу кипящего океана, ниспадающего под ударами ветра; затем живо обернулся, почуяв бесшумную тень и расслышав босые стопы на мокрой палубе:
– Кто там? Что происходит?
– Это я, Сегундо. Я оставил руль Угрю, сейчас его смена, буря стихает.
– Какое направление ты взял, наконец?
– Северо-запад, капитан, скоро мы подойдем к берегу Доминики. Через час будем в двадцати милях от Мари Галант.
– Тогда скажи Угрю, чтобы он через час повернул на правый борт. Мы остановимся на Мари Галант.
Снова Хуан приблизился к жесткой кровати единственной каюты «Люцифера»: голый закуток, беспорядок, тесное и убогое помещение, как берлога зверя. Всю мебель составляли две голые койки, грубо сколоченный шкаф, стол, табуретки; на выступе, который мог послужить книжной полкой, лежали навигационные карты, перья, чернильницы и корабельный журнал. До сей поры Хуан не замечал убогости и мерзости помещения. С горькой усмешкой он сравнил каюту с роскошными комнатами дворца Кампо Реаль.