Избранное
вернуться

Глазков Николай Иванович
Шрифт:
Почему должны мы, москвичи, Следовать словечкам англосакским: Называть свои же куличи Кексами, весенним и славянским? Почему-то русский наш кулич Изгоняется из обихода… Разве запрещал его Ильич В Октябре семнадцатого года?

Неправда и неправда

Про создающих переводы «Халтур, халтур!» — кричат невежды. А у поэтов в наши годы Лишь огорченья и надежды… Что мы живем, как птичьи стаи, Стихи мгновенно создавая, И моментально издавая, — Неправда и неправда! Нет безалаберного пьянства! Нет беспричинного буянства, Нет никакого хулиганства, Что так приписывают нам! Нет бытового разложенья И нет гнилого окруженья, А есть взаимоуважение И есть еще любовь к стихам!

«Чингисхан, Батый, Аттила…»

Чингисхан, Батый, Аттила — Гении, которые Не употребляли мыла И вошли в историю. Им не подражайте, дети, Ни в быту, ни в творчестве, Ежедневно на рассвете Умывайтесь дочиста.

«Все лучшее из всех земных даров…»

Все лучшее из всех земных даров, Какие существуют на Земшаре, Мне обещали: кубометры дров, И девочек хороших обещали. Мне обещали эти трепачи И фантастические гонорары, И что против поэзии мечи Перекуются скоро на орала. Я обо всем размыслил по ночам И оценил все эти разговоры: Проклятье вам, ничтожным трепачам, За то, что вы мошенники и воры. Проклятье вам, шакалы, а не львы, Самодовольные дегенераты, За то, что у меня украли вы Все то, что обещали мне когда-то. Проклятье вашим радужным мечтам И миру, что не был, а назывался — За то, что я всего б добился сам, Когда бы не надеялся на вас я.

«В моей башке какой-то рой вопросовый…»

В моей башке какой-то рой вопросовый, Должно быть, надоевший мне и вам. А где-то там чугунный или бронзовый Первопечатник Федоров Иван. Там люди бегают, подошвами стучат они, Так ибо у людей заведено. И веруют они в книгопечатанье, Которое не изобретено!

Памяти Миши Кульчицкого

В мир иной отворились двери те, Где кончается слово «вперед»… Умер Кульчицкий, а мне не верится: По-моему, пляшет он и поет. Умер Кульчицкий, мечтавший в столетьях Остаться навеки и жить века. Умер Кульчицкий, а в энциклопедиях Нету такого на букву «К». А он писал стихи о России, С которой рифмуется неба синь; Его по достоинству оценили Лишь женщины, временно жившие с ним. А он отличался безумной жаждой К жизни, к стихам, любил и вино, И женщин, любимую каждую, Называл для чего-то своей женой. А он до того, как понюхать пороху, Предвидел, предчувствовал грохоты битв, Стихами сминал немецкую проволоку, Колючую, как готический шрифт. Приехал в Москву прямо с юга жаркого, А детство провел в украинских краях, И мама писала ему из Харькова: «Не пей с Глазковым коньяк!»

«Не упомнишь всего, что было…»

Не упомнишь всего, что было В институте МГПИ. Шли за Орден Почетного Штопора Поэтические бои. Много прожитых и пережитых Было дней, шестидневок, минут, Издавался «Творический Зшиток», Разлагающий Пединститут. И всякий стих правдивый мой Преследовался как крамола, И Нина Б. за связь со мной Исключена из комсомола. В самой Москве белдня среди Оболтусы шумной бражки Антиглазковские статьи Печатали в многотиражке. Мелькало много всяких лиц. Под страхом исключенья скоро От всех ошибок отреклись Последователи Глазкова…

«И плотнику, и штукатуру…»

И плотнику, и штукатуру Хвала и честь на стройках мира, А я творю литературу, Как подобает ювелиру. Стихи слагаю уникально, Взяв первозданность за основу, И, повторяя твердость камня, Приобретаю точность слова.

Инвалид

Что из того, что нормы-правила есть? Мне мир златые горы дать Не захотел. Мне не понравилось И надоело голодать. Как какой-нибудь подлипала Обиваю пороги кин: — Рассыпные, Кубань, на три пара, — Вот примерно я стал каким. 1944–1945

Большевик

Памяти отца

Рожденный, чтобы сказку сделать былью, Он с голоду и тифа не зачах. Деникинцы его не погубили, Не уничтожил адмирал Колчак. Он твердости учился у железа, Он выполнял заветы Ильича. Погиб не от кулацкого обреза, Погиб не от кинжала басмача. И не от пули он погиб фашистской, Бойцов отважных за собой ведя… Законы беззакония Вышинский Высасывал из пальца у вождя. И бушевали низменные страсти, А большевик тоскливо сознавал, Что арестован именем той власти, Которую он сам и создавал! Ну, а потом его судила тройка Чекистов недзержинской чистоты. Он не признал вины и умер стойко В бессмысленном бараке Воркуты.

«Из ста шаманов лишь один шаман…»

Из ста шаманов лишь один шаман Гипнотизер, и лекарь, и актер. Он одарен, свободен и хитер — И без обманов у него обман. Все остальные в ранге шарлатанов Обманщики доверчивых профанов. Исполненные спеси и жеманства, Они компрометируют шаманство! Из ста поэтов лишь один пиит Без трафаретов мыслит и творит — И, вероятно, через сотню лет Из ста один останется поэт.