Шрифт:
Знаю я это не понаслышке, сама в некоторых соревнованиях участвовала. Правда, с оглядкой и опасением, что буду замечена. А вот кем, до сих пор понять не могу. То ли барона боюсь, то ли других оборотней. И все мне кажется, что попаду я в руки волчьего братства, ей Богу, попаду. Потому сидела в доме и сейчас выходить не хочу.
Грустные раздумья прервал голос Сурового:
– Пора взглянуть своему страху в лицо.
Барону?! Его мо… лицо, я точно видеть не хочу!
– Нет!
Тихий скрик мужчину покоробил. Видимо во взгляде моем страх отразился. Датог Суро, сжав кулаки, подался вперед. Я съежилась от тяжелого взгляда.
– В чем дело?
– Ни в чем.
– Ты что-то не поделила с бароном?
– проницательно заметил он.
– Нет, что Вы, как я могу… нам делить нечего.
– Запоздало вспомнила об обещанной мне разделенной постели и прикусила губу.
Столько времени прошло, а все еще не верится, что он правду говорил. И в то же время опасаюсь. Нет. Боюсь, панически. Оборотень, полу-зверь, а с такими я постельных дел иметь не хочу и не буду. Лучше дома останусь, поостерегусь.
– Мне поговорить с главой белой стаи?
– Спасибо, не стоит, потому что... это простая боязнь нового. Изменений.
– Отчаянно выдавила из себя улыбку.
– Не верю. Уж чего-чего, а новизна у тебя на каждом шагу.
Потупилась. Это он о кавалерах внезапно прозревших говорит. Пока дурочкой и болтушкой притворялась, никто не замечал, а как прознали, что врачую не хуже повитухи Людоры, так повадились. Смекнули, лекарь в своем доме лечит бесплатно и золото исправно несет в семейную кубышку. Чтоб познакомиться ближе, некоторые заболеть пытались, другие наоборот нагло симулировали. Прознав о таком беспределе, начала всем свободным мужчинам от двадцати и до старческих седин давать рыбий жир. Нестойкие быстро выздоровели и отсеялись, а стойкие при виде меня все еще вспоминают о жире и кривятся.
– Что ж, если ты лишь на изменения грешишь, то не томи, соглашайся, - он поднялся из-за своего стола, подошел к полкам с книгами взял большую домовую тетрадь.
– Денег с собой дам.
Я протестующее замотала головой, на что он внимания обращать не стал:
– Прикупишь платьев, сладостей…
Все, если Суровый решил, значит так тому и быть, выгонят из дому в Черхи, хоть ты тресни.
– Да, - согласилась я грустно и еще печальнее произнесла, - прикуплю...
– Заодно кукольное представление посмотришь, на живность из-за гор поглядишь.
– Конечно…
Ко мне повернулся, оглядел и со вздохом тяжелым сказал:
– И за Патайей присмотришь.
– А что с ней случилось?
– вспомнив хозяйскую дочку, удивленно вскинула глаза.
– Жива, здорова, в последнюю неделю светится, как солнечный луч.
Тетрадь он бросил на стол и руки на груди сложил:
– Светится, потому что замуж хочет.
– А вы против?
– Согласен. И ей это в плюс.
– Не меняя позы, произнес Датог старший.
– Я уж глядя на ее разборки с местными парнями, думал внуков не дождусь. Но, слава Богу, пронесло.
– Влюбилась?
– он охотно кивнул моей догадке, и в мою душу закралось подозрение.
– Это правда или вы придумали повод?
– И правда, и предлог, - Суровый прошелся вдоль комнаты.
– Собирайся в Черхи на ярмарочную неделю. Три дня в пути туда и обратно и семь дней на разгуляй, жить будете в доме моей сестры.
Помолчал и добавил серьезно:
– На Патайкиного избранника глянешь, расскажешь потом, что за человек.
Не врет. Я удивилась:
– Но… когда она с выбором успела?
– Еще зимой, - отмахнулся счастливый и с затаенной грустью руку к сердцу приложил.
– С тех пор они каждый месяц видятся в Черхи. Патайя так и рвется в южную столицу. Яснее ясного для замужества созрела.
– В таком случае, что же вы сами…?
Договорить не успела, он опередил.
– Не хочу следить, чтоб не обидеть. Дочка у меня с норовом, почует надзор, сбежит.
– Что правда, то правда, не терпит оков и ограничений, сама кого угодно ограничит.
– Согласила я.
– Вот поэтому я тебя и прошу, - хлопнул в ладоши.
– Заодно развеешься. Все к лучшему!
– Сел за стол и раскрыв домовую книгу, размашисто в ней что-то записал.
– Выезжаете ранним утром, Орбас довезет, Борб сопроводит.
– Спасибо.
– Тебе спасибо, - улыбнулся.
– Все, беги.
11
– Ариш! Вставай, все самое интересное пропустишь!
Патайя уже гремела, отдергивая шторы и выдвигая ящики в шкафу, попутно напевая под нос задорную песенку.
– Мы четвертые сутки в городе и ничего не пропустили … - сонно ответила я и аккуратно обняла подушку руками.
– Все болит…
– Выпей своего отвара!
– тут же нашлась она, громыхнув крышкой сундука о стену, и закопошилась в его недрах.