Возмущение хитрюги оборвал тихий стук в дверь.

– Кто?
– громко спросил оборотень и поднялся из-за стола.

– Простите, барон. Отец Аришку зовет. Она у вас?

Тихий лепет из коридора был хорошо слышен, как и позвякивание ножа на бедре красотки, и запах страха исходящий от нее самой. Молодец, защитница явилась. Дрожит, чертовка, хоть и прячет тонкий клинок в правом рукаве, а в левом метательные лезвия. Вооружена не хуже Сурового.

Дверь от его рывка с грохотом отворилась, дочь Суро, стоящая за нею поежилась от страха, но плеч не ссутулила и не отступила.

– Зачем зовет?

– С бесеками неладное творится… - пролепетала рыжеволосая.

– Что там с горными?
– это уже немощь из-за его плеча выглянула и вперед прошла.

Встревожилась сердобольная за наемников, как за родных, словно поганой сути их не знает.

– Трясет племенных, некоторых выворачивает.

– Кровью или желчью рвет?
– задала девчонка новый вопрос.

Неужели побежит спасать несчастных?

– Крови нет. Но сама я не видела, Борб не пустил.
– Патайя внимательно осмотрела Аришу, затем проницательным взглядом вперилась в волка.

Сильная чертовка искренне переживает за немощь, как за сестренку. Отрадно знать, что дочь мясника прижиться может где угодно и независимо от обстоятельств.

– Мы сейчас, - заверила девчонка и, дождавшись, когда хозяйская дочь уйдет, встревоженная повернулась к барону.
– Помогите.

– Вот это наглость, так наглость, - фыркнул он.
– Кому помогать? Наемникам…?

– Помогите мне.

Видя, с каким выражением на лице Белый варвар держит очередного вырывающегося бесека, в сотый раз подумала, как сглупила. Его нужно было не прямо о помощи попросить, а, как мама учила, заходя с десятой дороги по десятому кругу. Так, чтобы барон уяснил степень женкой беспомощности и сам вызвался разделить тяготы врачевания. Но, нет, попросила прямо и мне теперь приходится пожинать плоды.

С сожалением вздохнула и напоила горного наспех приготовленной настойкой. Вкус омерзительный и первые минуты боль от нее невозможная, зато действие бесподобное - к жизни возвращает. А потому я оборотня прошу не только подержать наемника, чтоб не вырывался, но и усыпить прикосновением к шее. И если первое барон проделывает, фыркнув, то второе с глухим рыком. Будь его воля, он бы всем племенным головы оторвал, а мне открутил.

До сих пор от его взгляда мороз по коже, а ведь всего лишь обратилась с маленькой просьбой, не убивать отравившихся, а спасти. Возьми я Борба или двух Датогов, они бы поняли, не кривились и не рычали. Но что таить, и помочь мне они бы не смогли - с разъяренным от боли горным наемником мало кто сладит. Не говоря о том, чтобы одним прикосновением усыпить.

Гладя на действия барона, я тихо его позвала:

– Ваша милость, аккуратнее.

– Что?

Глаза несчастного в его руках закатились, кожа побелела. Да он же его сейчас убьет!

– Прошу вас не давите так сильно на шею!

– Ну, что ты!
– усмехнулся оборотень, откидывая бесчувственного племенного.
– Он ничего не ощутит, когда проснется.

– А проснется?
– с опаской спросила я и отступила в сторону.

– Это уже от тебя зависит, - сын ночи сделал значительную паузу, заставляющую подумать, что угодно. А затем посмотрел с усмешкой.
– Не я их отпаивал.

– А вот вы о чем, - только сейчас поняла, что ожидая ответа, перестала дышать.
– Не переживайте, настойка целебная не наоборот.

– По мне, так лучше бы наоборот.

– Как вы так можете?!

– Могу, - произнес он сердито.

– И слишком легко это у вас получается, - мой укор, вызвал новую вспышку неподдельной ярости.

– Это отродье топить надо при первой же возможности!
– он ногой двинул ложе, на котором лежали трое неподвижных бесеков.
– Убийцы, предатели, насильники и изуверы… Рожденные в черной жестокости и в черной жестокости воспитанные.

– Барон!

Оборотень вскинул гневный взгляд, от которого я пошатнулась.

– Что, Ариша? Что ты так смотришь? Или совсем не знаешь, кого отпаиваешь?

– Знаю.

– Тогда в чем дело? Трудно отпустить эту падаль к их Богу?

– Вы бы их не отпустили, а отправили.

– И что с того?
– прошептал с намеком.
– Одним бесеком больше, одним меньше.

Смотрю на него и каменею от страха, от боли, от горечи. Боже, спаси и сохрани! Глава белой стаи когти выпустил и в плечах чуток увеличился. Только бы совсем не разозлился и полуживых наемников собственными руками не придушил. С него еще станется, на живых кожу содрать, ведь и такое о в деревнях говорили об оборотнях в послевоенное время.

Подступила ближе, попыталась вразумить. Тихонько, коснувшись ладошками его груди, отодвинуть от ложа:

– Говорите о них, словно и не люди, а ведь они живые.

Он сделал назад только шаг, больше не подался и рыкнул грозно:

– Бесеки - грязь. Горная болячка.

Как смеет барон? Не уж то забыл, что сыновей ночи в свое время и похуже называли лишь за то, что инородные, другие. Не похожие на нас, а значит звери. Та же грязь. Но король Табир запретил их трогать, сослался на помощь в войне, в защите территориальных границ и был бесспорно прав.