– Тот самый Луг? – наконец спросил он. – Луг Самилданах? Сияющий?

– Так его называли когда-то очень давно, – отвечала Роуз, покачивая головой, и в этот момент показалась Коллинзу древней, древней старухой, которая уже наполовину потеряла свою безмерную память. – Очень давно, когда я даже на свет еще не родилась. Хотя время в Эмайн Эблах стало течь по-другому тоже очень давно. Оно замедлилось. Оно впало в сон, как и весь наш мир…

– Впало в сон?..

– Да, и теперь яблоки зреют в десять раз медленнее. Раньше мы боялись старости, а теперь многие молили бы о ней, если бы смели…

– Я не понимаю тебя, Роуз.

– Поймешь, когда увидишь. А ты увидишь, Том. И пора тебе уже сменить имя – это звучит как имя какого-то безродного глупого пастуха.

Том усмехнулся – кажется, характер ведьмы начинал прорываться сквозь очаровательную оболочку. Ему и в голову не пришло обидеться на слова девчонки – или же впавшей в маразм и брюзгливость старухи.

– Не тебе судить, моя маленькая розочка, не тебе судить.

Роуз определенно стоило показать, как она может ему быть полезна. Потому что терпение никогда не значилось среди достоинств Тома, и следовало ли сейчас учиться этому прекрасному качеству – он не знал.

***

После полудня, оставив Роуз дома, Коллинз в одиночестве отправился гулять, с ультрабуком под мышкой.

Хотя кого было обманывать, он отправился играть в онлайн-го, оккупировав одну из скамеек в Кенсингтонских садах, в Цветочной аллее. Дворники собирали по дорожкам опавшие листья. В разрывах сплошной темной линии кустарников пламенели яркие японские клены. Еще три месяца назад Коллинз навестил бы в сотый раз статую Питера Пэна и мемориал принца Альберта, зашел в кафе в оранжерее у дворца выпить чая с чудесными сконсами с изюмом. А теперь ему пришло в голову, что когда-то Джеймс Барри видел здесь фей, и сегодня это казалось абсолютно реальным.

Потому что теперь и он мог их видеть. Ему подумалось, что именно Кенсингтонские сады могли быть местом портала, если феи здесь появлялись. Впрочем, возможно, он закрылся со временем – такое бывало, откуда-то знал Том. Или не Том, а кто-то другой, кто темнел глазами и улыбался где-то в его голове. Коллинз чувствовал себя псом, бегущим по краю неведомого моря, моря, которое он когда-то давно видел, но полностью забыл.

Он быстро зашел на уже опробованный сайт, без особого разбора нашел первого висевшего в онлайн любителя игры и начал играть остервенело, не в силах заглушить в себе слепящее нетерпение, раздражение от необходимости совершать лишние действия. И если бы не тот, темный и холодный, тот, кто, кажется, сотни лет пролежал на ледяном и черном морском дне, созерцая алмазные толщи воды над собой, ничего бы не вышло. Но пока Тома разрывало на части, распаленного, не желающего ждать, тот, другой, вел свою партию с ленивой усмешкой – для него любой игрок из человеческой виртуальной паутины был все равно что безмозглый цыпленок. Изначально неравные, нечестные условия, но разве кто-то возражал?

Том играл несколько часов и провел не меньше пяти партий с неизменным выигрышем. Когда он, наконец, закрыл ультрабук, руки его дрожали от странного смятения; солнце медленно опускалось за зеленые и красные деревья, пахло подгнившими опавшими яблоками, как винным суслом. Где-то в кустах слышались жужжанье и тонкий звон, а потом Том различил едва слышное пение крошечных существ: либо он окончательно сошел с ума, либо Волшебная страна открыла ему свои объятья. И, проходя мимо пары облупленных статуй парковых гномов, которую надо было еще суметь отыскать в высокой траве, подумал, не служила ли именно эта сладкая парочка знаком, отметившим место портала. Однако сегодня пользоваться им было еще слишком рано.

Том кое-что задумал. Для этого завтра утром он решил отправиться в Тауэр.

***

С высоты птичьего полета Тауэр выглядит совсем маленьким в современном Лондоне.

Наверное, черному вороньему глазу он кажется всего-то коричневым куском жженого сахара, куском сладкого марципана, как в сказке о «Щелкунчике», где все крепости, ворота и галереи были сделаны из сахара с пряностями и миндаля с изюмом.

Даже для взгляда Тома Тауэрский замок в лучах утреннего солнца выглядит именно так. Еще только девять утра, чуть немногим больше, а замок уже осаждается туристами, словно нелепым, но несущим страшные разорения войском. Японцы со своей необъяснимой страстью фотографироваться каждую секунду и с каждым камнем выглядят особенно угрожающе.

Том чувствует какую-то странную неприязнь к воронам, хотя доселе ничего такого не испытывал. Раньше известная легенда вообще не производила на него впечатления, и все эти байки о том, что монархия рухнет, если вороны улетят из Тауэра или погибнут, его слегка раздражали. Пища для туристов, которые готовы потребить любую чушь, только чтобы было что рассказать, показывая фотографии с большими черными птицами.

Но теперь эти черные перья и эти хриплые крики вызывают легкую дрожь и словно бы дежавю – откуда оно, Коллинз никак не может вспомнить. Словно бы они ему тоже когда-то кричали свое печально прославленное «Виват», неся дурную весть.

И это хлопанье крыльев – оно так знакомо.

Только Том слышал хлопанье множества, множества черных крыл, и они были больше, гораздо больше, чем крылья обычных воронов. И черные глаза были не то птичьи, не то человечьи. Блестящие, как драгоценные камни, но полные чувств.

Том не знает, это ли неясное воспоминание пригнало его в сахарный замок или жажда наконец испытать себя. Темная, древняя кровь спокойна только на первый взгляд, на самом деле она требует и подначивает, насмехается и точит любое противодействие. Она зовет, и смеется, и обещает, и предлагает, и подталкивает.