Зато теперь у Имса есть право на крошечную надежду.

Возможно, его сын останется жив, и когда-нибудь все это закончится, и они вернутся к мирной и очень обычной жизни. Пашка поступит в университет, найдет работу по душе, влюбится в милую девушку, они поженятся и нарожают внуков, а Имс станет счастливым ворчливым дедушкой, будет рассказывать этим самым внуками невероятные сказки и безудержно их баловать.

Имс не знает, когда стал мыслить, как авторы женских романов.

Зато он знает, знает откуда-то совершенно ясно, что этим матримониальным планам сбыться не суждено.

Он даже ничего не чувствует по этому поводу, просто знает. Да и в самом деле: Имс с самой школы понимал, что счастливая старость – не для него. А расскажи он о таких планах дримшерерам, они бы его на смех подняли. Имс в красках представил лицо Артура. Да, он совершенно точно бы опозорился, озвучив подобное.

У Имса сводит шею и сдавливает затылок, но в целом он даже удовлетворен и шагает к своей машине, как всегда, с небрежной ленцой.

«Ягуар» припаркован у кинотеатра «Ролан» – этого красноватого постмодернистского нароста на классическом здании, как-то они с Пашкой ходили сюда на фильм «После прочтения сжечь» и пили здесь вполне приличный кофе. Имс, впрочем, сильно пожалел, когда рискнул заказать коньяк. Внутренности у «Ролана» тоже постмодерновые, ядреные, аж зубы сводит: все эти выгнутые красные стулья, ажурные металлические конструкции, неудобные крошечные столики…

Имсу мучительно хочется курить, и он останавливается в специально оборудованной курилке недалеко от кинотеатра и наблюдает за улицей. После пения фэйри он ожидает чего угодно.

Но только не этого.

Очередной уютный старомодный трамвайчик номер тридцать девять вдруг как-то особенно ужасающе скрипит, и сначала Имс не понимает, в чем дело, пока мозг и зрение не договариваются друг с другом и не фиксируют картинку одинаково.

Трамвай как-то резко и в то же время плавно сходит с рельсов и катится под едва заметную глазу горку вниз, все быстрее и быстрее; слышны истошные женские крики, а потом и визг; Имс, словно ему вдруг дали мощный бинокль, видит искаженное лицо вагоновожатой с совершенно безумным макияжем – лиловые тени, алые губы сердечком, приклеенные синие ресницы в блестках, Джокер бы умер от зависти; трамвай влечет неведомой силой, тащит по земле, и он, ломая все на своем пути и отрезая от земли ломти, будто от мягкого шоколадного пирога, ползет прямо к пруду и скользит в воду, как неуклюжая железная рыбина; асфальт и пути тем временем продолжаются кроиться и вздыбливаться, в земле появляются огромные черные проломы…

А потом здание за спиной Имса рушится разом, как карточный домик, взметая огромную тучу пыли.

Кинотеатра «Ролан», огромного здания, которого его содержало, а заодно всех тех, кто жил в нем, кто смотрел в эти часы кино в разных залах, пил кофе и ел десерты в модных интерьерах, – больше нет.

Имс не знает, сколько там, под обломками, крови и мяса. Вряд ли кто-то уцелел, даже там, под обломками, ибо таких моментальных и сокрушительных обрушений в реальной жизни не бывает. Огромное здание просто сплюснулось в пластинку и раскрошилось.

А сам Имс тем временем стоит совершенно невредимый на крохотном целом островке асфальте посреди этого ада, слушает усилившиеся во сто крат крики, автомобильные гудки, сирены, чьи-то рыдания и вопли боли, и в руке у него зажженная сигарета, как будто он с удовольствием наблюдает за спектаклем.

Между тем по асфальту извивается новая трещина, и она больше остальных, Имсу вообще кажется, что сейчас земное ядро расколется и выбросит наружу геенну огненную, и трещина эта бежит прямиком к Имсу, но – чудо – огибает его и бежит дальше, а Имс зажмуривается.

Но даже сквозь зажмуренные глаза ему видится, как проломы выпускают что-то, кого-то, он не может разобрать, кого: всего лишь чьи-то тени, целый сонм теней.

***

Открывает он глаза от какого-то режущего слух скрежета и тут же стискивает зубы: «ягуар» медленно превращается в гармошку под весом обрушившейся каменной глыбы – одного из остатков разрушенного дома.

Если бы Имс был дураком, он бы постоял еще и посожалел о машине, но Имс не дурак, а поэтому бросается бежать, огромными прыжками перемахивая через расползающиеся трещины, на ходу выкидывая сигарету, а потом и ноутбук – все, что мешает развить крейсерскую скорость.

В метро он после увиденных разломов спускаться очень не хочет, поэтому ловит первую попавшуюся тачку, пихает водителю мятые купюры и орет ему в ухо адрес. Видавшая виды «тойота» визжит шинами и мчится, виляя задом, как в плохом боевике, только вот Имсу плевать на декорации, у него в висках стучит: началось, началось, началось.

Он не помнит, как с треском втискивается на потрепанной тачке в узкий двор, выпрыгивает из машины, взлетает по лестнице, как оказывается в спальне.

Пашка по-прежнему лежит на кровати, и даже плед на месте, не сбился, только вот…

Имс застывает прямо в движении и моргает.

Над Пашкой склонился и держит его за запястье некто худой и рыжий, такой знакомый, вдруг почему-то сейчас страшный, голубоглазый, в синем пиджаке…

Заслышав шаги Имса, он поворачивается и скалит белые нечеловечьи зубы, а потом его бледное веснушчатое лицо неуловимо меняет выражение.

Он выставляет ладонь вперед, как бы останавливая Имса – впрочем, вовсе не «как бы», понимает Имс полсекунды спустя, не в силах сдвинуться с места: ноги приросли к паркету.