Я подумал, что и автора-юмориста кто-нибудь еще пуще может посмертно окарикатурить. На всякого пародиста найдется свой пародист, еще более радикальный, чтобы предъявить не менее сердитые рисунки на потеху потомкам. Надо бы всем юмористам такое учитывать. Сатирики более прочих не терпят сатир над собой, в особенности, если сатира задириста. И зачастую насмешники оказываются еще смешней, чем "надсмехаемые".

Я на секунду забыл, что определенной, раз и навсегда данной формы у нашего пародиста нет. Как пародировать? И смерти нет. И с потомками напряжёнка.

Я так увлекся созерцанием этих химер, что когда Викторович подал планшет с меню, я долго рассеянно смотрел на него, не находя ожидаемых уродцев, их конечностей, ртов, глаз.

– Вина?
– напомнил секретарь, когда я все же сделал заказ: ничего специально изысканного, фуршетный стол.

– На твое усмотрение, - сказал я.
– Однако просьба: если хочешь меня убить этим вином, то пусть это безболезненно будет. А то знаю я вас с хозяином. Подадите во здравие, а выйдет за упокой, - сказал я, припомнив им инцидент на болоте.

– Я вам белого принесу. К рулету с креветками.

Он принес. Отхлебнув белого, прихватив с собой бутылку, бокал, я вновь вернулся к химерам. Итак: Пушкин, Мусоргский, Лев Толстой. Прочие бренды. Я задержался у дяди Джо.

– За что его так?
– спросил я Викторовича, указав глазами на полотно. Назвать этот пасквиль Сталиным не поворачивался язык.

– Кого именно? Горького?

Ну конечно! Как я сразу не заметил! Этот шарж действительно совмещал сразу двух персонажей! То есть, два в одном! Словно ему в лицо плеснули другим лицом. И второе лицо - писатель Алексей Максимович Горький! Когда-то всемирно известный, а ныне всем миром забытый, и по-моему - совершенно зря. Так это не страну, это литературу ведут!

Я учился в простой советской школе, портрет Горького в классе литературы висел. Я даже как-то перефразировал его известное изречение: мол, человек - это звучит горько, в классе смеялись, а много позже я обнаружил этот перифраз у писателя Вен. Ерофеева, гениального, между прочим. Который пришел к такому же мнению о человеке независимо от меня. Может быть, это совпадение с чужой гениальностью и подвигло меня заняться писательством.

У оголенного Гоголя в то же время были черты Блока. Толстой был ко всему прочему Достоевский. Пушкин с крылышками кого-то еще с собой совмещал. Бунтовщик Пугачев и милейший Иван Тургенев. Петр Первый и еще Толстой, Алексей. Еще один крылатый персонаж, полупегас или кентавр, был мной не узнан, но находил определенное соответствие ослоподобному Менделееву.

Если Горький со Сталиным еще как-то сочетались эпохой и личным знакомством, Гоголь с Блоком склонностью к поэзии и меланхолии, то некоторые персонажи были совершенно друг другу противоположны. Например, Чехов и Троцкий, с одним пенсне на двоих. Как бы ни было все это смешно или ужасно, но автору удалось добиться убедительного сходства с тем и с другим, соединить в одном лице двух столь разных людей, две столь различные гениальности, когда сквозь черты одного субъекта проступали черты другого, и в то же время один другого не заслонял. Скорее чеховость дополняла троцкость, и наоборот.

– В чем смысл всего этого полиморфического смешения, кроме грубого надругательства над личностями, многие из которых ныне неизвестны совсем?
– так или примерно так я спросил Викторовича.

– Не могу знать, - кратко ответил Викторович, но я был уверен в том, что какие-то мнения на сей счет у него все-таки были.

Имелись и более абстрактные, но не менее изощренные хитросплетения и химеры. Паук, например, и муха - то есть еда и ее едок. Лебедь, рак и щука. Ангел и червь. Ангел и черт - в особенности этот чертанг пробуждал подсознательное беспокойство. Я даже догадывался, почему. Уснешь ангелом, а проснешься чертом. Умрешь собой, а воскреснешь чмо. Подобные кафкианские превращения составляли наиболее актуальный страх современного человека, страх уже успевший проникнуть в подсознание и засесть в нем. Возможно, что намерением Гартамонова было сделать этот страх еще более острым. Цель? Добиться максимальной покорности соотечественников. Если это соображение как-то должно было подвести меня к беседе с Гартом, о чем тот прямо и заявил, то я был готов. Впрочем, вру, не был.

Гартамонов распрощался со мной на два часа, а между тем за окнами уже темнело. Да и я с этими уродцами не то что соскучился, но как-то меланхоличней стал. И поскольку Викторович ничего более развлекательного мне предложить не мог, то стал проситься домой.

– Как хотите, - сказал Викторович.
– Препятствовать не буду. Только до города восемнадцать километров, а я вас не повезу. И машины не дам, не уполномочен. Можете, конечно, заказать Вадика или другое такси.

Обещание Гартамонова ответить на мои вопросы удерживало меня от поспешного бегства. Но я упрямо решил доказать, что и мое время чего-то стоит. Да и хотелось подразнить Викторовича.

– Свяжись с хозяином, - присоветовал я, - пусть уполномочит

– Не велел беспокоить по таким пустякам, - стоял на своем клеврет.

Я подошел к двери и потянул ее на себя, прежде чем сообразил, что это не та дверь, в которую мы вошли.

– Туда пока что нельзя, - подскочил Викторович, подперев ее сначала ногой, а потом и плечом.

Ну да, конечно. Та дверь должна открываться наружу.

– Да брось ты...

– Прошу прощенья, забыл запереть, - упорствовал Викторович, оттирая меня от двери.
– Не надо настаивать, мне влетит, - почти умолял он, что было новым в его интонациях.
– Вам позже покажут.