За этой дверью было уже темно. Однако в электрическом свете, проникшем в щель, мне удалось рассмотреть несколько неподвижных фигур: очевидно, ваяния. Статуи, бюсты, а близко к двери на подвижном штативе торчала взлохмаченная бородатая голова. Мне показалось, что борода шевельнулась на сквозняке. Я вспомнил Голову профессора Доуэля, популярный рассказ, читанный в детстве. Собственные волосы шевельнулись в ответ. Мажордом-держиморда, воспользовавшись моим замешательством, захлопнул дверь и дважды повернул ключ.

Все чудесное чудесно только на первых порах. Тоже касается и ужасного. Гартамоновские художества потеряли эффект новизны, и я уже безо всяких эмоций смотрел на развесистые полотна, украшавшие стену с запретной дверью, в которую нас не пустили. На гнусного гнома, чье сложное телосложение включало в себя черты щелкунчика и клыкастого пса. На сиамского гермафродита со слипшимися разнополыми телесами, причем бабьи одновременно представляли собой виолончель. Мужская ипостась ловко и даже форсисто наигрывала, возбуждая смычком женственную. Музицирование осуществлялось на фоне разваливающихся готических замков и заводских корпусов, символизировавших рухнувшее мироздание. На соседней картине был сад, в нем каждое дерево имело человеческие черты, и эти древолюди то ли что-то не могли поделить, то ли просто так ссорились: изломы рук да взлохмаченные ветром шевелюры крон создавали легкий агрессивный настрой.

Я вернулся к гермафродиту. Этот Гартамонов, безусловно, псих.

– Я долго думал, как эту неслиянную пару соединить, - внезапно раздался за моей спиной его голос с присущей ему скрипучей отчетливостью.
– Получается, что не иначе, как передками.

Если он хотел застать меня врасплох, подкравшись сзади, то это ему не удалось. Я слышал какое-то сопение за спиной, но принял за остаточное присутствие Нарушителя.

– Полагаете, что это всё остроумно?
– обернулся к нему я.

– А вам не смешно?

– Чудно. Причудливо. Своеобразно. Но я сторонник правдоподобия, - сказал я, чувствуя, что соврал, ибо сам работал в свое время в жанре фантастики.

– Искусство истины дороже, - произнес он.

– Долго ждать себя заставляете, - пробормотал я, смущенный собственной категоричностью в вопросах правдоподобия.

– На то вам и пожаловано долголетие, - сказал он.

Пока я решал, откланяться или остаться, он продолжал.

– Вижу, все еще негодуете. Я не в обиде. Нам следует друг другу понравиться. Обещаю для этого все усилия приложить.

– Поговорить по душам, по ушам проехать?
– сказал я.

– Стасик! Еще вина. А то наш гость все еще хмур. Сердится самым сердечным образом.

– Чего вы на самом деле от меня хотите? И вправду кор-трип?

– Вот! Этот вопрос развернутого ответа требует. Знаете, я художник. Карандашами рисую. Маслом пишу. Компьютерной графикой не пренебрегаю. И, может быть, мне необходим этот трип в первую очередь для вдохновения. Откроете мне визу, где еще не рожденные твари живут. А то что-то у меня вдохновение поиссякло.

– Чушь, - сказал я.
– Это проще делается. Горсть психотропов - и твари изо всех щелей попрут.

– От химического брака и химеры химические рождаются.

– Честно говоря, за химические я их и счел. Тогда как искусство - это алхимия, - зачем-то сказал я, хотя до сих пор подобное псевдо-глубокомыслие было мне чуждо.

– Да, не все удалось. Не знаю, что с этим гномом делать, уж больно сердит. Боюсь, измену готовит. А что касается психотропов, то тут вы хватили. Я ими не пользуюсь. Считаю, что западло. Что позволительно всякому быдлу... Не забывайте, кто я.

– Кто вы?

– Хороший вопрос. Отвечу, раз уж сам его спровоцировал. Насчет ППЖ я вас действительно в заблуждение ввел: я несколько раньше себя продлил. Я бы подробнее вам рассказал, да уже сам кое-что подзабывать стал, а летописей не веду. Я даже рад, что вы мне не поверили, иначе как верить вам? Нельзя доверять доверчивым.

– То есть вы обессмертились задолго до ППЖ?

– Не так уж задолго. Но продленка тогда еще не была повсеместной, только для избранных. Вот я себя и избрал. Тогда же и о вас попутно узнал, счастливый вы человек. Мало кто из писателей обретает бессмертие.

– Я им не очень-то дорожу, - сказал я, не обращая внимания на иронию, заключенной в его последней фразе.
– Все мои умерли: родные, друзья. Зачем оно мне одному? Не могу же я их из небытия обратно на этот свет вытянуть.

– Да, действительно. Ни соратников, ни родных. Смерть близких - расплата нам за долгую жизнь. Если б мы умерли раньше - стали б расплатой им. Однако что мы знаем о смерти? Только то, что умирают другие. О том, смертен ли я, мне ничего неизвестно. Может, ваш мир устроен таким образом, что вы в нем никогда не умрете. И все ваши попытки из него уйти ни к чему не приведут. По крайней мере, до тех пор, пока Ему, - он задрал подбородок и закатил глаза, - не надоест с вами возиться. Может по этой причине вас и выбрали в ту шарашку. Да! Вас ухватили как автора сюжета о том варианте бессмертия, который и воплотил Силзавод. Руководствуясь, возможно, вашей идеей. Там не было ваших поклонников? А может и более того: этот ваш мир вами и держится. И с вашей смертью тоже умрет. Совершит этакий аутокалипсис.