Я вдруг мгновенно это понял. Одновременно с моей головой случилось что-то такое, отчего от шеи в голову и вниз вдоль позвоночника тело пронзила острая боль, как будто меня молнией прошило от макушки до кобчика.

– Больно, бля!
– вскричал я и всплеснул руками, но он уже убрал свои и как ни в чем ни бывало продолжил:

– Весь мир - театр, а люди в нём - шекспиры. Будешь сам себе пьесы писать, не стесняясь заимствовать. В том числе из мира иного...

Показалось, что ноги у меня отнялись, однако боль прошла, а вместо этого возникло странное, но приятное ощущение, словно меня ощупывало множество мелких рук. Было щекотно.

– ...благо ты умер уже, - завершил свою фразу Джякус.

Я не поверил. Наш кровавый катарсис уже начался? Я ужаснулся, несмотря на то, что это уже привычное приключение - смерть - почти стало для меня обыденностью. Рука судорожно сжалась, я ее судорожно разжал. Стало понятно, а вслед за этим сразу обидно, что вот так внезапно, что вот... Что эти убийцы... Ужаснуло в первую очередь то, что произошло всё как-то обыденно, не по-станиславски. У Каспара и то было больше нагнетания и преформанса. Что-то во мне лопнуло, и я воспарил.

Подсолнуховое поле оказалось не таким уж огромным. Завод занимал площадь раза в три больше. Два его корпуса располагались параллельно друг другу, третий - со стороны торцов. Кроме того было множество более мелких зданий. Наш вагончик выглядел детской игрушкой. И маленький-маленький Джякус и рядом с ним Джус, и тело, моё, бездыханное. Пришлось немного сбросить высоту, чтоб посмотреть, что они там готовят.

Джякус стянул через голову рубаху и опустился на четвереньки, вытянув шею параллельно земле. В то же время он продолжал что-то бубнить, умудряясь в таком положении даже жестикулировать. Наверное, перепирался со своим нарушителем. Всё остальное в природе замерло. Даже птицы замолкли. Даже собаки попрятались. Джус обеими руками вцепился в эфес.

– Чтоты-чтоты-чтоты!
– вскричал он не своим, очень тонким голосом и взмахнул шашкой над склоненной головой Джякуса.

Меня отнесло прочь волной отвращения. К рубке голов я еще не привык. Однако теребило и беспокойство: хватит ли у него умения, сил, достаточно ли остёр и тяжёл клинок - больше всего я боялся остаться один, без эскорта.

Однако уже в следующее мгновение я ощутил рядом с собой присутствие Джякуса.

– Следуй за мной, - сказал он.

Как за ним следовать, если он оставался для меня невидим? Я и себя-то ни одним из органов чувств не воспринимал. Свет, облака, земля - всё это было зримо. Тем не менее, я тронулся и поплыл, пытаясь ориентироваться на чувство присутствия.

Словно для того, чтобы облегчить мне задачу, где-то впереди, по курсу следования, раздались звуки музыки, фортепьянное бряцанье, нехитрый ресторанный мотив, и он становился всё громче. Мы пронеслись через череду облаков, выстроенных анфиладой, и очутились перед необычным архитектурным сооружением, похожим на нагромождение кучевых облаков, выполненных в различных оттенках серого.

Мы влились в вестибюль и огляделись.

– Квартет Анны Карениной, - сказал Джус.
– Камерный.
– Его силуэт начал понемногу проявляться, он завис над роялем.

Вряд ли это квартет камерный, подумал я. Раньше такие играли в ресторанах. А еще - в кинотеатрах перед началом фильма, пока зрители осаждали буфет.

Поспели вишни в саду у дяди Вани. Фортепьяно, бас, скрипочка и электрогитара. Квартет наяривал.

– Я не очень люблю такое, - сказал я.

– Что ж, - сказал Джякус, похожий на тень.
– Кто платит, тот и заказывает музыку.

И тут же вестибюль стал наполняться новыми звуками, новые музыканты материализовались прямо из воздуха, вылезали из дверей и зеркал, а прямо в воздухе повисли бубенцы, много, более полусотни.

Оркестр с бубенцами стал присоединяться к концертирующему квартету, сначала по одному, а потом по двое и группами, меняя характер музыки, усложняя репертуар. В нём уже не было ничего кабацкого.

Музыка была непривычная, но мало-помалу захватила меня. Я не мог бы сказать в точности, на чем, собственно, основывается моя уверенность, но уверенность была твердая - в том, что это играют мне и обо мне. Хотя представления по мере развития темы возникали различные и с моей персоной, казалось бы, никак не были связаны.

Во внезапных скрипичных всплесках, в сполохах медных, в отсутствии очертаний - тех, что задает мелодия, ритм, - вернее так: в немыслимом напряжении обрести очертания, форму, вопреки природе своей стихии, в сладострастном саморазрушении, в пожирании всяческих форм, мне чудилось некое изменчивое божество, а может - событие, что непременно случится, а может и случалось не раз, как уверяли звуки, на которые тревожно, словно на дурное предчувствие, что-то эхом откликалось в душе. Это был огонь. Очищающий, но безусловно опасный, почти наверняка смертельный, хотя был момент, когда мне показалось, что я мог бы, как саламандра, жить в нем. В стремительном развитии темы, в ускорении темпа, чувствовался некий предел, стремящийся, говоря алгеброй, к бесконечности, и казалось, что если сделать темп еще стремительней, максимально уплотнив звуки, будет взрыв. Возможно, это был тот огонь, что выжигает нас изнутри, утверждая истину: мы играем с огнем, который внутри нас. Виртуозным образом музыкантам удалось передать все качества пламени, как меняется его цвет: голубой - оранжевый - красный - белый; последовательность осязательных ощущений: холодно - тепло - горячо - нестерпимо; россыпи искр, опадавших пеплом; сизый, всеудушающий дым; треск и гул пламени, пожирающего топливо, поглощающего воздух, нагнетаемый ветром: ветер, как бы пытаясь накинуть узду, лишь расшевеливал пламя, придавая огню подвижность, порывы огня следовали за порывами ветра. Инструменты в согласии между собой имитировали разгул стихии, и лишь саксофон пытался насмешничать, словно видел в огне что-то забавное: весело - очень весело - весело, как только возможно - еще веселей.
–