Вместе со мной рухнет и мир? Из-за долбаного негодяя, из-за меня?

– Так что в случае, если я умру и никогда не воскресну, не огорчайтесь. В моем мире, параллельном вашему, вполне возможно, что умерли вы. Ладно, это реплика в сторону, - продолжал интересный мой собеседник.
– Вернемся к насущному. Вы не задавали себе вопрос, почему изо всех каюров именно вы столь удачливы? Почему вас ни разу по-настоящему не упекли, не деформировали, тогда как деятельность прочих каюров пресекалась?

– Я удачами и участью коллег не очень интересовался. В профсоюзе не состоял, в семинарах по обмену опытом не участвовал.

– Вы, мой дорогой каюр, лицо в некоторой степени неприкосновенное. Есть негласное указание в вашу деятельность не вмешиваться. По крайней, до тех пор, пока она не примет угрожающий для демографии характер. Пока что было терпимо.

И власть имущим, и отребью мы одинаково нужны. Должен кто-то и нобилитет обслуживать. Я всегда считал, что щадят меня только поэтому.

– Изо всех каюров вы самый известный. Легендарный почти, - продолжал он.
– И уж кем, казалось бы, как не вами система должна бы в первую очередь озаботиться?

Я это вполне понимал. И никак свою деятельность не афишировал. На что мне этакая легендарность? Я предпочел бы остаться незамеченным и неизвестным, а все контакты через Джуса осуществлять. Кстати, где он?

– Так знайте, это я вас все время отмазывал, - сказал Гартамонов.
– Используя сегмент системы которым руковожу. Каюрство не должно быть массовым, в этом я убежденный демографист. Но и пренебрегать исследованием проблемы преступно. Если бы средневековые медики не крали трупы, чтобы поупражняться на них, далеко бы ушла медицина? Кому-то должно быть позволено красть.

– Вы что, следили за мной?
– возмутился я вместо благодарности к благодетелю.
– Отслеживали передвижения? Действия? Мысли? И с каких пор?

– Не постоянно, - сказал Гарт.
– Лишь время от времени. Так, чтоб вы совсем не пропали. Руководствуясь, конечно, благом всего человечества. Демографии ради. Кстати, прослушки нет, иначе и я бы с вами не разговаривал так откровенно и остроумно.

Он и в прошлую нашу встречу об этом предупреждал. Что невольно заставляет предполагать совершенно обратное. Сидит где-нибудь за стеной верный Вадим и прислушивается, кое-что записывая стенографически.

– На что только не пойдешь ради такого блага, - сказал я.
– Демографии ради можно все базы стереть.

– Иные нужно стирать безо всякого сожаления. Маньяков неисправимых, которые с возрастом становятся только изощренней в злодействах своих. Аутистов, дебилов, лузеров. Склонных к насилию, жестокости, злодействам, просто глупых и неспособных совсем ни к чему. Субъектов с необратимыми погрешностями, накапливающимися по мере миграции из тела в тело. Монахов неисправимых и убежденных лазарей - впрочем, эти сами уйдут. Надо работать над качеством человека. И наконец, наказание смертью нужно вернуть в законодательство, коль уж пожизненное заключение нынче обратилось в синоним заключения бесконечного. Как меру пока исключительную, а там видно будет. Я как главный в пенитенциарной области это вам с полной ответственностью заявляю.

– Но...

– И чтоб боялись, - разошелся он.
– Без страха смерти человеку тоже нельзя. Без этого страха он превращается в ленивое апатичное существо. Необходимо встряхнуть биологически слабеющее человечество, изнуренное сексом, неспособное на репродукцию. И этой встряской будет смерть. Пусть страх смерти существует хотя бы в потенции. Пусть всякий знает, что у правительства достанет воли смертное наказание применить. Все в наших руках.

– Что нам стоит рай построить. Нарисуем - будет смерть...

Мне показалось, что Гарт на долю секунды смешался. Словно эта невинная реплика его озадачила. Виду, конечно, он не подал, но в глазах чиновника пенетрационного ведомства вспыхнула и погасла злая искра.

– В исключительных, повторяю, случаях. Смерть перестала быть чем-то чтимым и непостижимым. Убить стало очень легко. Зная, что убиваешь не насмерть. Так ведь, каюр? А умереть и того проще и слаще. Надо эту практику прекращать. И вместо нее вводить новую: убивать реально, раз и навсегда. И уж во всяком случае, жить принудительно никого заставлять не будем. Тело есть дар природы. Возвратить природе ее дар есть право всякого.

– А как предполагаете наладить воспроизводство населения? Народ практически прекратил размножение. Уже слово народ не применимо к нам, ибо не нарождаемся. Репродуктивные функции практически прекращены. Даже без ваших смертных мер это грозит исчезновением человечества. Пусть по дюжине в год казнить будете. Это как испарение черной дыры. Вроде незаметное, но приводящее к полному исчезновению.

– Да, воспроизводство будем налаживать.

– Появились успехи? В пробирках зашевелилась жизнь? В клонированных телах обнаружили начатки разума?