Снегопад прекратился, подмораживало, и руки мои без перчаток совсем окоченели. Я все шел и шел, помахивая сумкой с водкой, перешел Малый Каменный мост, потом Большой Каменный. Справа сквозь снежную пелену просвечивали резные стены и башни Кремля, слева вырисовывался силуэт Храма Христа Спасителя. Я свернул налево, по Знаменке вышел на Гоголевский бульвар, и тут в затуманенном отчаянием мозгу моем совершенно четко сформировалась неясная до сих пор цель: сесть на скамейку в более или менее безлюдном месте, напиться до одури и замерзнуть. Уснуть, не чувствуя боли, и больше никогда не проснуться.

Прохожих вокруг уже почти не было, с трудом отвернув замерзшими пальцами крышку бутылки, я начал пить из горлышка. После первых глотков стало теплей, но боль не уходила, хотя в голове сразу начало мутиться – кажется, я в тот день вообще ничего не ел. Однако намерение напиться до потери сознания оказалось пустой затеей – пить я не умел, уже после первой бутылки меня начало тошнить. И в тот момент, когда я, согнувшись в три погибели, содрогался в судорогах, пытаясь извергнуть содержимое пустого желудка, в кармане у меня зазвонил телефон. Отвечать я не собирался, телефон замолчал, но потом вновь начал трезвонить. Я не выдержал, хотел его отключить, но по ошибке нажал кнопку ответа. К уху подносить трубку не стал, но Саня Шебаршин орал так, что мне было слышно и на расстоянии:

– Леха! Леха, ты где, твою мать, почему молчишь? Ладно, не отвечай, я тебя уже пеленгатором засек. Никуда не уходи, сейчас мои ребята за тобой приедут.

Ответить, как и уйти, у меня в любом случае не было сил. Желудок малость успокоился, я задремал, боком привалившись к спинке скамейки, и очнулся только тогда, когда двое крепких мужиков подхватили меня с обеих сторон под локти и втолкнули в машину. Очнулся я оттого, что в рот мне сунули что-то твердое и заставили проглотить, запив водой. Высокий мужской голос кому-то сказал:

– Ничего страшного – переохлаждение плюс алкоголь. К счастью, алкоголь и переохлаждение на каком-то этапе друг друга компенсируют. Я дал ему таблеток, через пару часов придет в норму.

– Спасибо, доктор, – ответил голос Сани, сопровождаемый шелестом отсчитываемых банкнот, – вот, держи.

Таблетки подействовали раньше предсказанного доктором времени и как-то сразу – внезапно я ощутил легкость в голове и теле, открыл глаза и спустил ноги с дивана, на котором лежал. Я был в квартире на Покровке – в той самой гостиной, где пару лет назад Лялька опоила меня какой-то гадостью. Практически ничего здесь с тех пор не изменилось, лишь на стене в черной рамке висел портрет Ляльки, а под ним прикреплен был небольшой букетик роз. Шебаршин стоял ко мне спиной, заложив одну руку за спину, другой постукивая по подоконнику, и смотрел в окно.

– Саня, – негромко позвал я, и он резко обернулся.

– А, очухался! Ты что это вздумал дурью маяться?

– Прости, – я отвернулся.

– Ладно, шут с тобой, бывает. Сейчас будем Новый год встречать, два вдовца.

– Я… пойду уже.

– Еще чего! – Шебаршин шагнул ко мне и сильным толчком в грудь пресек мою попытку подняться. – Сиди, не валяй дурака, никто тебя отсюда не выпустит! Я велю накрыть стол, поешь немного.

Охранник ввез тележку с едой, накрыл журнальный столик. При одном взгляде на салаты и блюдо с жареными курами мне чуть опять не стало дурно.

– Я… я не могу, Саня, мне лучше уйти.

– Знаю, – кивнул он, – со мной тоже так было. Давай по рюмочке коньяка, сейчас куранты начнут бить. Вот уже бьют. Ну, с Новым годом!

Я отодвинул рюмку.

– Нет, не могу. Прости Саня.

Неожиданно он на меня заорал:

– Ну и что? Чего ты добиваешься? Не ешь? Хочешь сдохнуть? Ладно, давай я тебя сейчас застрелю и сам застрелюсь, – в руке его непонятно откуда появился пистолет, – мне тоже без Ляльки незачем жить. Хочешь? Давай, как скажешь, так и сделаю. Ну?

– Прекрати истерику, – устало сказал я, – ладно, я поем.

Жареное куриное мясо и рюмка коньяка немного привели меня в себя. Саня, убрав пистолет, с упоением поглощал цыпленка табака – у него, как мне было известно еще со школьных времен, любой стресс возбуждал аппетит.

– Ты мне скажи, что дальше собираешься делать, – подложив себе еще одно крылышко, грубовато спросил он, – твой работодатель-то богу душу отдал.

– Не думал еще и не могу сейчас ни о чем думать.

– Напрасно, думать всегда надо. Короче, я предлагаю тебе вернуться ко мне в компьютерный отдел. Работы много, зарплатой не обижу. Так как?

– Спасибо, Санек, я просто не представляю, как смогу сейчас работать.

– Ничего сможешь. Мне, думаешь, легко? Апартаменты сдаю иностранцам, к коттеджу близко подойти не могу – все о ней напоминает. Живу здесь – она в этой квартире почти не бывала, не нравилась она ей. Конечно, квартира хорошая, большая, слышимости никакой, но по сравнению с коттеджем или Триумф Паласом – каменный век. Я Ляльку понимаю, она заслуживала более достойного.

– А что, ты не в состоянии приобрести себе более достойное жилье? – со слабой иронией спросил я.