А на третий раз, чуя только нестерпимую боль в голове, до помрачения, решила так: не стану останавливаться, буду гнать и гнать, пока не приду к чужой земле, пусть конь падет, ногами пойду — и пустилась вперед. Но остановил меня бело-синий: попала в яму нога у коня, на полном скаку оступился и сломал ногу. Я сама, улетев, не сразу в себя пришла, а после чуть не лопнули уши от конского крика. Верный, хороший был у меня тогда конь, я содрогалась, его жизнь обрывая, но выхода не было: сама его погубила, опять долю свою решив обойти.

Хоть к дальним стоянкам откочуй, а она тебя отыщет.

Хоть на край земли, к чужим людям уйди, найдет доля тебя.

Без коня, пешком в стан свой я воротилась. Там же словно не заметил никто, что не было меня весь день: своей жизнью жили люди, дымились очаги, ржали кони, перекрикивались дети. Один мой верный Эвмей искал меня и, найдя, спрашивал, не будет ли для них приказов, вестей. Встревожен он был и недоумевал, меня без коня видя. Я улыбнулась, в светлое его лицо глядя.

— Да, — сказала ему. — Приходи завтра на рассвете ко мне. Хочу с тобой вместе поехать с древними разговор держать. Хочу знать, зачем ему мои люди на этой земле.

Чужеземец только кивнул.

Как пришло это мне — ехать к Чу — я не знаю. Почему позвала Эвмея с собой, не знаю тоже, верно, ээ мой шепнул, без него и не вернулась бы я тогда.

Ночью спала плохо. Вдруг проснулась и, решив, что рассвет близко, выскочила из дома. Но Большая повозка высоко еще стояла на небе. Ночь стояла. Совсем немного я поспала. Вернулась обратно в дом.

Хлопнула дверью — пошевелилась тень мамушки у очага. Уже несколько лет слепа была она, лишь на шорохи поднимала голову.

— Ал-Аштара? Ты ли это, золотое дитя? — спросила она.

— Я, старая. Спи, — так ей сказала и хотела ложиться снова, но она спросила опять:

— Пусто в доме?

— Пусто, мамушка. Только я. Ночь стоит. Спи.

— Значит, снилось мне то: отец твой да брат, помнишь брата, Санталая? Будто в дом вошли и ходят по дому, а тебя нет, тебя ждут.

Я вздрогнула. Не сразу ответила:

— Нехороший твой сон. Знаешь же сама, нет их давно под солнцем.

— Знаю я, золотое дитя, да все забываю. Все мерещится, что приходят они сюда. Дом их здесь, куда им еще идти.

— На вышнем пастбище они сейчас отдыхают. Ничего не оставили здесь. Незачем и приходить. Тебе грезится, дымом ты надышалась. Спи, старая.

И я снова хотела лечь. Но она остановила меня.

— Посиди с трухлявой, Ал-Аштара, — позвала она меня слабым голосом, и мне почудился в нем страх. — Сколько ночей я сторожила огонь, посиди со мной рядом, скоро к предкам своим я уйду. В каменной лодке спустят меня по реке смерти, и там уже не увидимся мы — сама говоришь, есть у вас небесное пастбище, места другие. А ты знаешь, как сердце это к тебе шелковой ниткой привязано.

Я подошла к ней и села рядом. Никогда не говорила со мной мамушка о своей смерти, давно не ласкала меня. Я села, взяла веретено, что у ног ее лежало, и стала прясть, а она продолжила шепотом говорить мне что-то. Я почти не слушала, в мыслях своих тревожных обитая, пока одно слово не сказала она, как за нить мое внимание притянула.

— …Колодцы эти ведут в такие места, где нет людей, только счастливые духи-призраки тех, кто покинул горы под солнцем, — рассказывала она. — Там тоже есть горы, тоже есть леса, но для тех, кто жил добром под солнцем, там все доступно без труда. Мы же — хозяева тех мест. Здесь, под солнцем, дома свои держим. А кто будет охранять наши дома, пока внизу мы живем? И предки мои сказали: мы будем, если потом всех нас, и наших детей, и детей их детей, и так без счета, в те ворота счастливые проведете. Храните же, — каменные великаны сказали. А провести в ворота можно будет только тех, кто горы под солнцем покинет. Делайте тогда каменную лодку и под землю по счастливой реке спускайте…

— Подожди! — остановила я ее в волнении. — Скажи-ка: великанов тех не Чу называют?

Мамушка даже обернула на меня свои слепые глаза:

— Шеш, молчи! Пеплом рот набей. Кто ж ночью имя их вспоминает? Вот разверзнется земля, и здесь будут они! Одно спасает тебя — не наших ты кровей.

— Не злись, старая. — Я взяла ее сухую ладошку и стала гладить. — Ты мне все получше расскажи. Так что же, ваши люди их дома берегут? А за это они их по колодцам в землю провожают?

— Нет, не по колодцам. Колодцы эти — из их домов в подземное царство идут. Там сами они обитают. А мы на лодках через реку смерти к ним спускаемся. А стеречь обещали и никому из нашего люда подходить к домам не даем. За это нас к себе они и берут.

— А что-то еще они просили у вас?

— Нет, им много не надо: чтобы только жили на этом месте и за домами смотрели.

— За домами смотрели… на месте жили… — как эхо, я повторила. — Знаешь ли ты, мамушка, что ты старейшая из своих людей? Сколько с ними я ни говорила, не знал никто о домах великанов такого, что ты знаешь. И объяснить мне не мог.

— Забывать люди стали. А как вы на землю эту пришли, так мы все за вами живем, себя не помним и как будто все, чем здесь мы были, вам переходит.