— Братья, такой спор уже был в нашем люде. Если не хватает вам знаков от духов, пусть сами они нам скажут, что хотят от нас. Если прогонят, уйдем. Если иное им надо, сделаем, как хотят, и останемся.

И все согласились. Я позвала Камку. Через три дня мы звали ээ Торзы, хозяина, и спрашивали.

Мужчины смеялись, кричали и плакали, видя грозного грифа. А Камка сказала потом, как отпустил всех дурман:

— Хозяин оставит нас на этой земле, если самое дорогое, что есть у нашего люда, мы принесем ему.

Мужчины опять зашумели, решая, что б это могло быть. Тогда поднялся Талай и сказал:

— Если решаете вы, как остаться, то я не помощник в этом деле. Мой род уходит. Пойдем и ты с нами, царь, оставь этих людей их доле.

Мне стало страшно от его слов. Говорила ему, что не смогу поступить так, зачем же при людях разговор такой он завел?

— Царь принадлежит люду, — сказала я. — Если весь люд не согласен уйти, он не может идти против его воли.

— Ты знаешь закон, Кадын: если исчезнет царь и Луноликой матери девы, исчезнет весь люд. Но если исчезнет люд, а царь и девы останутся, они восстановят народ, — сказал тут Талай. — Люд в тебе и девах твоих, а не в этих трусливых, жадных псах, что сидят с тобой рядом.

Как болело мое сердце! Как кружилась тогда голова! Он прав был, но что я могла ему ответить? Знала я без него: уходят Луноликой матери девы, уходит люд Золотой реки. Но я была царем тех, кто был передо мной, хотела я того или нет, и без меня, знала я, исчез бы и этот народ, смела бы его степь, поглотили бы горы, растворился он в море народов.

— Царь — заложник своего люда. Судьбы своей он не имеет, — только и сказала я ему тихо.

— Я не хочу пленить тебя, если так, — ответил Талай. — Отпусти, царь, — сказал и встал передо мной на колено. — Мой род снимется и уйдет на запад. Там есть прекрасные степи для наших коней, духи мне о том давно говорили. Там свободно жить будем, статных коней плодя.

Так суждено мне было проститься навек с Талаем — на людях, царем. Ни слова ему не сказала от сердца, отпустила, доле его доверив.

Как уходил он, думала, не смогу больше дышать, — но сидела, и дышала, и говорила с главами, словно ничего не случилось. Только поймала вдруг на себе взгляд юного моего Алатая — как духа увидев, так сидел он, обмерев, и смотрел на меня, словно бы все мое горе один понял, и поверить не мог, что такому стал он свидетель.

Уже с началом новой луны снялся род конников, многолюдный и многостадный, и ушел на юго-запад, через Оуйхог и белые горы, к своей Золотой реке. Царские табуны на других конников остались. Выпасы его рода меж соседями я поделила. На пепелищах их станов новые стали строить дома люди. Как рана, зарастало быстро пустое место.

Но это потом все было. А тогда, как покинул совет Талай, главы стали гадать, что отдать хозяину.

— Золото, — говорили одни. — Это богатство, что мы имеем.

— Умелых мастериц, — предлагали другие. — Ни один люд вокруг не делает то, что умеют они.

— Скот, — третьи говорили. — Эти земли тучные нам дают стада.

Так спорили, а я молчала, в сердце своем несказанную имея печаль. Потом отвлеклась и сказала:

— Братья! То, что имеем мы ценного, — наш вольный дух. Его как отдать? Давайте подарим старшему брату лучших наших коней. Их растит он на лучших травах, в спокойных долинах. За ними и желтолицые через горы к нам ходят. Золото горы дают, скот есть везде, а мастерицы ээ Торзы не нужны.

И все со мной согласились.

Отобрали тогда из царского табуна трех молодых кобылиц, самой светлой, солнечной масти, самых гибких шеями, тонких ногами, летучих, как ветер, узды не знавших. Обрядили их в маски — солнцерогами сделали их. Гривы убрали, перевязав тонкими веревочками, хвосты заплели в косу и отвели бесседельных на три белые вершины, где отдыхать ээ Торзы хозяин любит. В один день, в полнолуние, скинули их с обрывов в ущелье, чтобы ушли к хозяину, как к бело-синему наши цари и камы уходят.

На одной из вершин и я была. Как кричала кобылица — эхо стояло в горах. Темно было на сердце моем. В тот же миг сказало мне оно, что не того хотел ээ Торзы-брат, другого, о чем и помыслить тогда не могла.

Вернувшись с горы, к девам в чертог я поехала и просила рисунок мне сделать на плече: лошадь в маске солнцерога, с растрепанной гривой и сплетенным хвостом, закрученная, изломленная, в смертельном полете — в паденьи к хозяину гор.

Все лето горы неспокойны были, земля, как в горячке, сотрясалась и тяжко дышала. Люди уже не отстраивали покосившихся домов, как на выпасах, ставили шатры и так жили.

Мне же все лето жизни не было. Тяжелое предчувствие беды окружило меня и душило, но я не видела, откуда ее ждать. Сердце мое было словно в тумане, тяжелые боли в голове не отпускали уже, а после каждого сотрясения гор звало меня, и томило, и душило — вперед, вперед, пока не поздно, беги, царь, к Золотой реке.

До того тяжело было мне, что трижды решалась я, как трус, убежать от своей доли, бросив царскую шапку, народ свой оставив, уйти одной. Уже жалела, что не пошла с Талаем. И убегала, и гнала коня, ветер со слезами глотая, — но сама же не верила, что сбежать удастся, и, как достигала первой реки, как поила коня, понимала: царь — заложник и слуга своего люда, не убежать ему. Так возвращалась я дважды.