Это было тем же летом. Я объезжала выпасы и нижние станы. Я любила совершать эти летние объезды и долго могла не появляться в царском стане. Если нужна была я людям своим, то они сами пускались за мной в путь, отыскивая меня для решения срочных дел.

Было то время, когда мальчики возвращались с посвящения. В один день увидала я: пылит всадник, ко мне подлетает. Мы с моими верными воинами ехали тогда от одного стана к другому, прямо в дороге меня он поймал. Решила я: спешное очень дело имеет. Подлетел — и узнала его: был то младший сын Зонталы, юный мальчик, только что прошедший посвящение. На сборе глав родов всегда видела я его, но даже имени не знала, он молчал всегда, права голоса не имея.

— Царь! — без приветствия, сразу начал он срывающимся голосом юнца, ничуть не смущаясь моих воинов, с неприязнью на него уставившихся. — Царь, хочу я говорить с тобой!

— Да кто же ты, хоть назовись сначала, — я сказала, придерживая коня и на шаг от мальчика отъезжая, так он наскакивал своим конем на меня.

— Я Алатай, сын Зонталы. Ты знаешь меня.

— Шеш, что же шумишь? Если спешное дело, рассказывай.

— Спешное, — ответил он и вдруг залился такой пунцовой краской, что чуть слезы не выступили у него на глазах. Мне смешно стало глядеть на него, а он собрался с духом и выпалил: — Хочу вызвать тебя на поединок, царь! Драться хочу я с тобой, испытать силу Луноликой матери девы хочу!

Его последние слова потонули в хохоте. Смеялись все мои воины, смеялась и я, от сердца. Он же переждал это и снова сказал, что вызвать хочет меня на бой.

— Трясогузка! — крикнул кто-то из воинов, и все опять залились хохотом. Говорят у нас, однажды поспорила трясогузка с орлом, что будет драться с хозяином реки и победит его, полетела на берег, ходит, хорохорится, хозяина реки зовет, а тот не идет, только смеется: куда тебе, слабой, я тебя раздавлю — не замечу, лети домой. Но она не улетает, только все больше себя распаляет и уже от гордости и нетерпения хвостом трясет, думает, что боится ее хозяин реки, потому не выходит.

Мальчик же не смутился, крикнул:

— Шутник! И с тобой я сражусь, если захочешь! Лучше не задирай меня, не ради тебя я приехал!

Но тут я вмешалась, не хотелось мне ссоры воинов.

— Шеш, что же ты такой ярый? И зачем тебе бой этот нужен? Или любопытство одно?

Он опять покраснел; в глаза мне не смотрел, как заметила я — мельком лишь взглянет и отвернется.

— Много о силе Луноликой матери дев говорят. Хочу узнать ее на себе. Да еще вот что мне говорили… — Он совсем замялся, метнул на меня взгляд странный и выкрикнул вдруг: — Говорят, если кто в бою победит Луноликой матери деву, возьмет ее себе в жены!

На этот раз мы хохотали так, что чуть не сползли с коней, воины друг за друга хватались, себя за запястья кусали, чтобы смех унять. С трудом я вымолвила наконец:

— Те, и правда трясогузка! А говорили ли тебе люди, что Луноликой матери дева убить такого жениха может в бою? Не боишься?

— Я своему клевцу верю.

— Хорошо тогда, — сказала я как можно строже, и воины мои притихли. — Сейчас прямо хочешь биться или доедем до стана?

— Сейчас! — крикнул мальчик и тут же спрыгнул с коня. Отцепил войлочную накидку, что поверх куртки носил, выхватил клевец — хороший, новый. Да и все было у него добротное, прочное, видно сразу: любимый сын в доме был он.

— Расступитесь! — велела я воинам, показав сделать вокруг нас круг. Спрыгнула сама с коня, куртку скинула также, обнажив руки с рисунками и пояс Луноликой, которым рубаха стянута была. Клевец взяла, а меч отложила — не на смерть бой вести собиралась, жалко мне было убивать задиру. Шапку снимать и распускать косы для боя не стала тоже, хоть девы так сражаются, но чуяла я, что наша схватка будет недолгой.

Чуть больше года назад это случилось. Крепким воином я уже стала, не сравнить с тем, какой на первую войну со степскими шла. Сила моих мышц с мужской силой равняется, а ловкостью и владением мечом и клевцом иных мужчин опережаю я. Лишь из лука несколько хуже стреляю, Очишка тут непременно первой была. В поединках для забавы, в рукопашном бою всегда побеждала я, разве что старшая дева одна могла меня повалить. Но кем был в сравнении со мной этот мальчик, посвящение только что принявший? Хоть для ребенка и крепок казался он, и рослым был, а все же дитя — его бы и худший воин из тех, кого я сама обучала, победить мог.

Но как встала я напротив него, спокойно, готовая к бою, шепнул мне мой ээ-царь, что мысли тайные мальчик этот в голове имеет. Странны слова его, и поступок для ребенка был странен. Не иначе, кто-то его надоумил так сделать. Не иначе, что-то с собой он имел, чтобы не силой одной победить меня.

И вот, думая так, пустилась я в бой, близко его не подпуская, осторожно за всеми движениями его следя. Он бился верно, но слабо. Пытался метить клевцом в мякоть руки или ноги — бой не до смерти у нас был, до падения или первой крови. И все старался еще так сделать, чтобы с левой стороны приблизилась я. Но я заметила это и отстранялась.

Так мы крутились, будто бы не решаясь серьезно биться, словно чего-то опасались оба. Мои воины, видя со стороны это, принялись в нетерпении покрикивать:

— Не жалей его, госпожа! Бей! Что сосунка бережешь? Выскочка! Какой это воин, если на ногах еще стоять не умеет! Не береги его!

Тут я заметила, что в левой руке Алатай что-то скрывает: кулак не расслаблял он, хотя надобности в том для боя не было. Уже и костяшки побелели от напряжения. Надо было раскрыть его хитрость. И вот, прыгнув на него прямо, я приняла удар его клевца на свой, отвела в сторону и всем телом подалась вперед, будто хочу повалить. Тут он замахнулся рукой мне в лицо, но я только того и ждала: в последний момент отпрыгнула вправо и руку его с клевцом заломила. Мальчишка вскрикнул от боли, извернулся и скорчился. Мои воины закричали, Эвмей спрыгнул с коня и схватил мальчика за левую руку, разжал кулак: на ладони налип ярко-красный едкий порошок, который с желтыми караванами нам привозят, очень дорогой и редкий, его добавляют в мясо, чтобы жгучесть огня придать. Эвмей выхватил свой меч — больше и острее наших коротких кинжалов был он у него.