— Царь, ты сейчас обманываешь людей, — сказал лэмо. — Ты говоришь, что видела древних и говорила с ними. Но этого не бывает.

— Я не желаю вести разговор с тобой, я желаю, чтобы ты отвечал. Или ты хочешь посидеть в клети за моим домом? Тогда ты быстро расскажешь, откуда пришел и зачем тебе наше золото!

И я замахнулась плеткой, мои воины подъехали к лэмо и хотели взять его, но он вдруг заверещал так неистово и высоко, что кони вздыбились и отскочили, а у людей заложило уши.

Это привело меня в неистовый гнев. Меня трясло, границы миров стали прозрачными, и духи, окружавшие нас, стали видны мне ясно, как если бы я их всех звала. Я видела своего ээ и помощников всех моих людей, но, когда я перевела взгляд на лэмо, с ужасом не увидела ничего: ни духа, ни человека, была тьма, будто мертвое дерево лежало передо мной.

— Это не люди! — крикнула я тогда. — Смотрите, перед вами не люди, а твари из-под земли, которых вы сами кормите и которым отдаете своих любимых мертвых! Вместо крови у них — золото, которое вы им отдали, вместо сердец — ваша любовь к близким людям. Как вы не видите этого?! Пойдите сейчас на холм, где закопали мертвых несколько дней назад, раскопайте насыпь и посмотрите, что осталось там от того, что вы положили туда, от всего вашего богатства, что сохраняли и положили вы в дорогу покойнику. Они грабят вас! Они забирают у вас все — и ваше добро, и вашу любовь, тепло ваших сердец, и вашу свободную дорогу к Золотой реке и бело-синему они уже украли у вас! А вы верите этим собакам! Воины, схватите их! Они не сделают вам ничего, наши духи сильнее тех, что не имеют прибежища!

Лэмо завизжали и бросились врассыпную, как зайцы. Я сама стала бить их стрелами, а воины настигли того, кто говорил со мной, и связали. Остальных перебили. Люди были в смятении, они кричали, плакали, не понимали, что я творю, но боялись меня. Пойманный лэмо вдруг стал как зверь, он рычал, огрызался, от его вида мне стало совсем дурно, и сквозь гнев, муть, боль в голове я пыталась увидеть, так ли все, верно ли передо мною не человек. Но не видела ничего.

— Порвите его! — велела я воинам, и они отъехали вместе с ревущей тварью, а люди бросились ко мне, уговаривая его отпустить. Мне было противно.

Чуть не падая с коня от дурноты и видений, я отогнала людей.

— Ты ли это, люд Золотой реки? Ты ли, свободный, вольный и чтящий одно бело-синее небо над головой, что дает нам простор, дождь и ветер? — Люди замерли от моих слов, хотя я не кричала, а говорила почти тихо, силы покидали меня, я держалась за прядь в гриве коня, чтобы не упасть. — Я не верю тому, что вижу тебя. Я не верю, что ты мог так предаться страху. Эти гниды грабили вас все годы, но вам легче было платить им, чем оставаться прежними, ярыми воинами, не знавшими страха, как ваши предки.

— Я изгоняю лэмо! — крикнула я потом так громко, как хватило голоса. — Если явится кто-либо из них, с ним будет то же, что с этими. И если кто-то из наших людей посмеет укрыть лэмо, его ждет та же участь.

Я развернула коня и отправилась шагом. Эвмей догнал меня, сообщив, что все сделано. Я кивнула и, как могла, улыбнулась ему.

— Спасибо, друг. Поедем домой.

Весь последний год передо мной проходит, как кони на скачках: летят они мимо, стремительные, и глаз не хватает за всеми уследить. Рвано все, быстро и неизбежно, как будто летит под обрыв, летит, кувыркается в воздухе и падает — что? камень ли? живая ли светло-чалая лошадь, в солнцерога-оленя облаченная?

Это так было: летом вновь заходила земля под ногами, яро, долго, несколько дней не могла угомониться, и потом еще ее толчки мы ощущали, будто лезли алчные духи. И тогда я стала звать свой люд собираться в дальнее кочевье. Клич пустила такой по всем землям — а они велики уже стали, за много дней быстрого бега не доехать от крайних стоянок, за пол-луны не обежать всех людей. Но я ждать не собиралась, велела в дорогу готовым всем быть, и сама принялась табуны свои собирать, обозы готовить, стада отбирать: кого гнать, кого сразу резать.

Только чуяла я: не хотят люди кочевья, по-прежнему не хотят. Как упрямые быки, мотают башками и не движутся с места, так люди мои слушали меня — и не делали ничего.

И вот явились ко мне главы родов. Сами, без моего зова. Явились и стали говорить так:

— Ты нас в кочевье зовешь, но не пойдут люди, царь. Здесь их предки теперь лежат, с этой землей сердце срослось.

— Как же вы не слышите духов?

— Мы слышим, царь, — мне они отвечали. — Но это наши земли. Здесь родились, здесь умирать. Так мы хотим сказать духам. Пусть оставляют нас здесь. Мы плату дать им хотим, пусть назовут цену, чтобы остаться здесь нам жить.

Тогда поднялся Талай и говорить стал о Золотой реке, о зове предков, о вечном кочевье.

— Или решили вы, что Золотая река та, где золото по берегу лежит? — говорил он, резкий, яростный. — Нет! Из бело-синего она вытекает и течет в наших сердцах, пока ищем ее, пока движемся к ней! Как не поймете вы этого, люди? Как забыли?

— Если нет настоящей этой реки, с водою и берегами, так подавно нам идти некуда, — отвечали на это главы в слепоте сердец.

Шум стоял, крик. Алатай один, видела я, сомневался, но молчал, сидел красный, едва не плакал. Он все делать готов был, что я скажу, но куда было ему, малому, спорить с другими главами. Талай же разругался с ними вмиг, чуть не дошло до драки. Я прекратила крик и сказала спокойно, хотя голова гудела болью и сама своих слов я почти не слышала: