— Два брата начало нашему люду положили, а две сестры его закрывают, — сказала она. — Без тебя незачем будет мне с людом быть, да и не смогу я оставить тебя, сестра. Вместе мы жили, вместе нам и землю эту теперь охранять. Воин уходить должен собственой волей. В чертоге брата тебя я дождусь.

И простилась, и растворилась в горах.

Я же не могла так просто уйти. Ходила за мной по пятам вдова Велехора, сына своего под глаза подставляя. Посвящение он уже принял, летом женился, был толстым юношей и верил лэмо, как и мать его. Не лежало мое сердце к нему. Тяготило меня: что же будет, если этот разиня станет царем? А больше не было никого в прямом родстве у меня.

Счастливая мысль в ум мой упала, но не сразу приняла ее. Все хорошо оглядела, как выйдет: крепок ли этот воин, не убьют ли его недруги, станут ли верными ему мои близкие воины?

Но решила я: нет лучшего рядом со мной. И позвала к себе Алатая.

Как вошел он, последнее сомнение мое отступило. Стал он крепким и рослым воином: все дети после посвящения за год мужают. Не мальчик уже был передо мной. Хоть усы не пробивались еще на лице, взгляд его был тверд, голову прямо держал, и лишь тоска была в глазах его. Сердце его было мягко, сердце его продолжало любить меня, видела я это. И тем тверже уверилась я в том, что сделать хотела, и тем старше, старухою себя рядом с ним ощутила.

— Подойди, — я сказала. — Вот, видишь ли этот сосуд? — указала на прекрасный кувшин из рога, с золотыми накладками, высокий и тонкий. — Все цари нашего рода пили из него, когда был особый случай, когда собиралось кочевье или провожали царя. Отец пил, своего отца в бело-синее отправляя, я пила, отправляя отца.

Он тяжело молчал, не понимая, к чему клоню я.

— Сегодня хочу с тобой из него пить.

— Царь! — прервал он меня, и в голосе его прежний, светлый и добрый мальчик был. — Зачем рвешь мне сердце? Еще не истекла луна, еще не пришло твое время.

Его голос дрожал. Я поднялась, подошла к нему, держа сосуд в руках.

— Я не хочу прощаться, Алатай. Я хочу приветствовать нового царя. Ты помнишь ли, что когда-то твой род царствовал над нашим людом? Пока не случилось то же, что и сейчас: люд остаться хотел, братья спорили, потеряв отца, что им делать. Твой предок хотел остаться, но духи тогда решили иначе, и младший брат царствовать стал, и закрепилось то за его родом.

— Зачем говоришь об этом, Кадын? Мой отец с детства внушал мне ненависть к твоему роду тем, что легенду эту изо дня в день повторял. Только любовь к тебе сильнее была. Я забыл эту легенду ради тебя.

— А я нынче вспомнила. Народ остановился, и ему теперь нужен царь другого рода. Бело-синий забрал моих братьев, меня не наградил сыновьями. Я хочу тебя назвать младшим братом, и тогда примешь ты царскую гривну из моих рук, когда придет мое время.

Он побледнел, мой мальчик, но не смог отказаться. Видела я: то, что пытался вложить в него старый Зонтала, погибло в нем. И тем спокойней была: не врагу, а верному другу власть отдам.

Мы рассекли запястья, сцедили кровь в чашу с молоком и по очереди выпили. Так стал он моим братом. А после позвала умельца, и он нарисовал ему на руке солнцерога и барса — знак царского рода.

Об этом я после объявила всему люду, и главам, и своим воинам. Вдова Велехора рыдала, слез своих не стесняясь, а воины сразу поклялись ему в верности — они знали и любили Алатая. Потом собралась я в свое кочевье, сняла гривну, надела Алатаю на голову царскую шапку, оставила ему дом свой, скот и народ — и ушла к своему жениху.

Последнее кочевье мое — из царского стана сюда, на бескрайний, ветра рождающий Оуйхог. Суровая выдалась зима, носятся бурные ветры, скрежет когтей ээ Торзы-грифона слышен в скалах у молочной реки. Девы, что сопровождают меня, девы, что волосы остригли мои и в одежды невесты меня облачили, страдали и плакали здесь, на Оуйхоге. А мне хорошо. Свободной себя я здесь ощущаю.

Невеста дурная из меня вышла — что принесу жениху? Пустая иду, сама как есть. Женской одежды всю жизнь я не носила, и странно сейчас быть мне в ней. Юбка да волосы невесты, с накосниками, со всеми зверьками, золотокрылыми птичками, — всю эту красу, от матери моей оставшуюся, я нашла, столько лет пролежало в сундуках в доме, и вот меня дождалось! Рубаху ту самую надела, что подарил Атсур, цвета топленого молока, нежного шелка, с красной нитью по горлу и рукавам. И смешно самой, и печально: не думала я, что достану ее когда-либо, не думала, что мне ее носить. Да шуба моя любимая, охотничья, старая, черная. Вот все, в чем перед братом предстану. Хороша ли невеста? — спрошу. Хороша…

Кто я теперь, мать Табити? Я, невеста без жениха, сидящая возле умирающего огня. Я ли царь люда Золотой реки? Или я царь того, еще не названного, не имеющего своей истории и доли люда, что зародился из моего здесь, в этих горах? Начало я или конец, принесла спокойствие или оставила людей здесь на исчезновение? Старая Камка говорила, что я стану царем, а мой люд — истоком огромной реки. Одна река пересохла, из нее вытекает другая, а я стою в том месте, где устье стало истоком, мне не видно ни великого прошлого, ни большого будущего — только неясность и мутная вода.