страха перед каждым подсудимым. Саламбек на суде

держался внешне спокойно, на все вопросы отвечал

односложно. К судьям он не испытывал сейчас никакой

ненависти, хотя и чувствовал, что жизнь и смерть его теперь

находятся в их равнодушных руках.

На вопрос председательствующего:

— Какие у вас имеются ходатайства к суду?

Саламбек ответил:

— Никаких.

— Как это никаких?! Разве вам нечего попросить у

суда? — удивился адвокат, вставая с места.

— Нет, — ответил абрек, ни на кого не глядя.

С самого начала судебного -процесса в душе Салам-

бека что-то перевернулось. Физически необычайно

сильный и храбрый, сегодня он чувствовал себя

абсолютно бессильным перед тем, что совершалось над ним в

этом зале. Это было нечто независимое и даже далекое

от него. Зато все мысли его сконцентрировались на

близком и понятном: среди публики в зале суда он

увидел Бешира — бывшего старшину аула Сагопши,

который в свое время явился виновником всех его бед,

сделавших его абреком. Почему он, Саламбек, до сих пор

не отомстил ему, не наказал его смертью по простым и

ясным законам человеческой гордости?

Только сегодня, здесь, в зале суда, под надменными

взглядами судей он понял, что никогда уже не сможет

покарать своего смертельного врага, и пожалел, что

сдался властям, не послушав Зелимхана. В том, что

месть до сих пор не свершилась, был повинен сагопшин-

ский кадий, который настойчиво уговаривал Саламбека

простить Беширу его вину. Дескать, такова воля

аллаха, и он велит простым смертным прощать зрагам

грехи их.

Еще месяц назад Саламбек сказал кадию:

— Такое всепрощение я оставляю аллаху. Как же

это я могу простить человеку, который осквернил мои

очаг и мое мужское достоинство?

— Что ты мелешь, еретик! — замахал руками

кадий. — Объявляю тебя гяуром и врагом Магомета!

И вот Бешир сидит здесь, исподлобья поглядывает

на Саламбека. Он, конечно, злорадствует, надеется, что

сагопшияский абрек больше никогда не увидит свободу,

что скоро не станет человека, который в любую

минуту мог «войти в его дом и свести с ним свои

счеты.

Но где-то в глубине души у Саламбека еще таилась

надежда, что такой солидный' человек, как генерал, не

может изменить своему слову. С юных лет горец привык

верить, что на слово мужчины можно положиться. По

его представлению, «все записанное «а бумаге может

быть истолковано по-разному, но слово мужчины, тем

более генерала, неизменно и твердо, как дамасский

булат. А если так, Саламбек еще будет на воле, и тогда

негодяй Бешир, а не он, честный горец, понесет

справедливое наказание.

Смерти -как таковой Саламбек .не боялся. Все равно

когда-нибудь предстоит умереть. Но, конечно, одно

дело — смерть в бою, другое — на виселице...

Тем временем председатель суда теребил в руках

листок бумаги, лежавший перед ним. Там было

написано: «Повесить его и только». Судья жирно подчеркнул

слово «повесить» и поставил \в конце восклицательный

знак.

Утром Зезаг вместе с Мути отправилась пасти коров

и лошадей. После ночной тревоги молодая женщина

побоялась идти одна и взяла с собой мальчика. Но вскоре

оба они прибежали домой и рассказали Бици, что в

горах много солдат.

— Ой, беда! Ой, беда! Что мы будем делать без

Зелимхана? — в страхе металась по комнате Зезаг, нелепо

размахивая руками.

— Да бы не беспокойтесь, я не пущу сюда ни одного,

солдата, — уверял женщин Муги, держа в руках ружье

Зезаг. Бици тоже взяла свое ружье. «Но как быть с

детьми, куда их спрятать? — соображала она

растерянно. — Хорошо, если я погибну, а если они? Зелн

никогда не простит меня!.. Тогда он с ума сойдет. Нет, так

нельзя!» — и она попыталась отнять у Муги ружье.

— Так нельзя! — крикнула она, не слыша своего

голоса.