тюрьме. Второй племянник — Али — скончался еще на

каторге.

Судебная палата отменила приговор окружного суда

по делу Бахоевых на том основании, что «накануне

рамазана месяца 18 числа ночью луна не светит, и

поэтому невозможно было видеть убийцу».

Дело Бахоевых передали шариатскому суду. Но оно

было предрешено: благодаря влиянию Оба-Хаджи

можно было не сомневаться, что харачоевцы будут

осуждены по шариатскому праву чеченцев. Иса, так и не

дождавшись суда, умер здесь. Смерть последнего

двоюродного брата резко изменила настроение Зелимхана.

С тех пор как однажды утром, войдя в камеру,

надзиратели унесли неизвестно куда труп Исы, в и без того

тесной камере молодому горцу стало невыносимо тесно.

Теперь им владело одно страстное желание: выйти из

тюрьмы любьш способом. Зелимхан сделался

раздражительным, часто отказывался от еды, постоянно

метался по камере, словно лев, запертый в клетке.

— Не отчаивайся, друг, — сказал ему однажды

абрек из Сагопши, сидевший здесь уже давно, — лучше

давай вместе подумаем над тем, как выйти на свободу.

Услышав слово «свобода», Зелимхан почувствовал,

как его пробила дрожь. Он остановился под скупым

лучом солнца, пробившимся в камеру через запыленные

стекла узкого тюремного окна, и пристально посмотрел

на товарища.

«Он так уверенно говорит о свободе, — подумал ха-

рачоевец. — На что же он надеется?» Но он не сказал

ни слова и снова зашагал по камере. Ему жутко было

подумать, что мечта о свободе окажется миражем.

Выйти на свободу нужно было во что бы то ни стало:

слишком много невыполненных дел чести и справедливости

ждало его на воле. Нет, тут нельзя предаваться пустым

мечтам, и Зелимхан собрал всю свою волю, чтобы, не

тратя сил на призраки, действовать лишь наверняка.

Как-то вечером, когда арестованных вывели на

прогулку, все тот же Саламбек легонько толкнул

Зелимхана локтем:

— Видишь, — сказал он шепотом, — вон та стена

только и отделяет нас от свободы. Если нам одолеть ее,

то через наружную ограду мы легко перейдем, — и он

вопросительно посмотрел на харачоевца. — Нужен

подкоп. Я бы и сам давно взялся за это, но одному не под

силу, а за тобой пойдут люди...

Малоразговорчивый и даже чуть суровый Зелимхан,

способный вместе с тем на подлинную доброту и

душевную тонкость, действительно незаметно оказался

властителем душ в камере, переполненной чеченцами.

Теперь, услышав слова Саламбека, он метнул взгляд

в сторону часового, который стоял на вышке наружной

ограды, затем оценивающе оглядел стену, о которой

говорил товарищ, и тихо спросил:

— Если мы одолеем эту стену и ограду, сумеем ли

мы выйти из города?

— Ты слышишь за оградой шум реки? Это Сунжа, —

пояснил Саламбек, — по этой реке из города и слепой

сумеет выйти.

— Иди, иди. Нечего глазеть по сторонам! — грубо

подтолкнул надзиратель отставшего Зелимхана.

Харачоевец круто обернулся, но Саламбек вовремя

удержал его от неверного взрыва:

— Оставь этого дурака, ведь ты ему все равно ниче

го не докажешь, — и он почти силком повел Зелимхана

в камеру.

Саламбек был человеком храбрым и вспыльчивым,

но новый товарищ вызывал у него безотчетное

уважение, хотя тот ничего не делал для этого. Просто в нем

угадывалась сила души. Сагопшинец испытывал

желание во всем открыться этому молчаливому человеку.

— Я рано остался без родителей, воспитывался у

дяди, — рассказывал он Зелимхану, — а когда

исполнилось двадцать лет, дядя женил меня на девушке из

нашего аула, с ведома общины наделил нас землей на

окраине аула... Можно было жить, но только очень уж

лют был старшина нашего аула. Я послал на него

жалобу самому атаману Терской области.

— Ну и чем же кончилось? — спросил Зелимхан,

задумчиво теребя войлок, на котором они сидели.